[Лекции о теоретической поэтике] [Мерайли]

Лекция V.
Метод пристального взгляда

Продолжаем разговор о поэтической интонации.

Но сначала маленький обзор пройденного.

Поэзия опирается на особую деятельность — внутреннюю речь. В общих чертах, это как бы мостик от языка к мышлению — и обратно. Внутренняя речь отличается от языка: она оперирует комплексами, из очень разных элементов. Хотя устроено все это по языковому принципу, внутренний "язык" не обязан походить на обыкновенную, публичную речь. Однако здесь все как в жизни: деятельность может быть по-разному свернута, редуцирована, — и развернута в нечто иное. Во внутренней речи, как бы мы к ней ни подступались, есть несколько уровней (отвечающих уровням публичной речи и мышления). Например, в драматической речи мы что-то говорим; о чем — область схематической речи; наконец, на уровне речевых образов становится ясно зачем.

Поскольку непосредственно воспринимать внутреннюю речь невозможно (да и не нужно), сообщать о ней другим приходится обычным для разумных существ способом: надо взять нечто вполне осязаемое (видимое, слышимое) — и назначить представителем внутренней речи в общении. Этот внешний объект (или процесс) будем называть текстом. Поскольку восприятие текста никак не зависит от присутствия автора, текст может существовать сам по себе, переходить из одной эпохи в другую, утрачивать культурную функцию — и приобретать совсем другую. В частности, поэзия в тексте просматривается только там, где культурные условия этому содействуют: люди готовы воспринимать текст как стихи — и способны уловить поэтическую интонацию. Момент чрезвычайно важный: сам по себе текст — просто вещь. Поэт организует эту вещь особым образом, в расчете на то, что носитель определенной культуры сможет воспроизвести внутри себя душевные движения автора; как минимум, текст должен намекать на присутствие такого содержания — и значит, заведомо отличаться от прочих продуктов деятельности. Чем? Очевидно, своей непрактичностью: обычный продукт делается для чего-то, и приспособлен именно к этому; поэтический текст можно, конечно, привлечь к обыденности, опошлить, — однако он изначально, по замыслу, неудобен для бытовых надобностей. Отсюда метод палеофилолога: если в чем-либо не удается отследить утилитарность — это может оказаться произведением искусства...

А какие у языка бывают нормальные способы употребления? Первым делом (и в каждой бочке затычка) — коммуникативная функция: придумали, закодировали, послали, расшифровали — далее действуйте по инструкции. Так сказать, производственная необходимость. Умение работать сообща. Если ничего другого от нас не ждут — речь называется нейтральной. Поверх нейтрала — экспрессивная функция, выражение отношения к происходящему, к собеседнику и к самому акту общения. Вот тут начинают играть интонации, оттенки, индивидуальность и вкус. Наконец, есть еще и третий уровень иерархии — дискурсивная функция, формирование культуры обмена текстами.

Разумеется, поэтический текст как языковое явление выполняет все эти функции — но ими дело не ограничивается. Его задача — синхронизировать движения как минимум двух душ — а в идеале вообще всех, включая живые, прошлые, будущие, или совершенно невозможные... Для этого поэт разрушает привычное течение (устной или письменной) речи и накладывает на нее какую-нибудь ненормальность — нечто нелепое, с точки зрения обывателя. Но мы и не рассчитываем на обывателей — нам нужен пытливый ум, для которого странность — повод присмотреться внимательнее.

Никто не мешает нам придумывать собственные нелепости. Однако разумнее не отбрасывать опыт тысячелетий, а творчески его перерабатывать. Есть готовы технические приемы — и можно сосредоточиться на других уровнях, шлифовать образность.

Поэзия в голосе — это особая артикуляция, отчетливость и напряженность звучания, обыгрывание неречевых интонаций. Когда стихи пытаются прочесть "естественно" — теряют самую суть. Другая крайность — утрирование элементов поэтического языка в ущерб собственно поэтике. Поэтическая интонация оживает лишь на фоне речевой; то есть, как минимум, этот речевой фон должен быть отчетливо слышен!

Часто упирают на то, что стихи сразу слышатся как стихи. Поэтому, скажем, рифма должна быть легко узнаваемой, ритм достаточно простым, и т. д. Но это примитив, элементарщина. Содержание более высокого уровня диктует порядок, который не воспринимается слухом — его нужно воспринимать разумом. При правильном чтении, строй речи, конечно же, позволяет заметить поэтичность — но причины заведомой стихотворности в глаза не бросаются: возможна игра сколь угодно тонкими эффектами.

Письменная речь — приобретает "неестественность" за счет нарушения типографических норм нейтральной речи, построения особого, художественного пространства. Дети и необразованные взрослые полагают, что стихи отличаются от прозы всего лишь "записью в столбик". Ну и, там, одинаковости на краях... Однако графическое оформление вторично — та или иная запись идет от интонации, а не наоборот. Включая глобальные черты: строфика, разделы и главы, и все такое.

Художественная проза использует разговорные интонации в сугубо изобразительных целях; ее собственный интонационный строй проявляется лишь в общей стилистике. Деловой стиль — интонационно нейтрален. Наука идет еще дальше — и пытается избавится от всякой вообще стилистической окраски; но тем самым сразу же вводится в обращение особый, "академический" стиль. В риторике — интонации формальны: это минимальное расширение грамматики — так сказать, активность знаков препинания. Только в поэзии интонация становится главным и определяющим элементом творчества, способом организации материала.

С пространственной точки зрения, интонация прозы отвечает языковым синтагмам (то есть, по сути, строению деятельности). В поэзии мы следуем строению внутренней речи, которое никогда не совпадает с организацией внешней деятельности. Внутренняя речь родственна и во многом подобна мысли: ее больше интересует общее строение, логическая связность, отдаленные (по)следствия, возможность и немыслимость. Стихи изначально многомерны — и двумерность листа (или экрана) им тесна. Разбрасывая строчки по плоскости, вводя перекличку звучаний и ритмов, мы как будто добавляем вторичную, третичную или четвертичную структуру — без которой органические молекулы мертвы.

Практически все формальные приемы, которые мы традиционно относим к поэзии, широко используются и другими искусствами. Но иначе. Например, игра слов обычна в быту (а французы без этого пары фраз связать не могут!) — и она активно используется художественной прозой или в риторике. Однако дело почти всегда ограничивается обыгрыванием идиоматики — переосмыслением переосмысленного. Поэзия, конечно же, этим тоже занимается — но ее больше интересует незаезженное: не просто использование, а рождение идиом. В результате игра слов приобретает особую интонационную напряженность, заставляет задержаться на миг — и возвращаться, хотя бы во сне. Способность поэтического слова приковывать внимание — основа основ, смысл художественного метода.

Поэты говорят на разных языках — но говорят одинаково. Тем не менее, культурные обстоятельства не обойти. Существование культурных норм — непреложный закон; любые вольности в искусстве допустимы лишь в строгих пределах — иначе не будет художественности. И дело даже не в том, что никто не оценит и не оплатит. Художник — часть своего времени. И следует его обычаям просто потому, что не может чувствовать и мыслить иначе. Так, силлабо-тоническая система прочно вросла в русскую поэзию — и начинающие поэты впитывают метроритмическое мышление с молоком матери. Годы работы и размышлений нужны, чтобы избавиться от вредных привычек, раскрепостить форму, расправить крылья. Точно так же, традиции "поэтической" графики висят над каждым из нас подобно дамоклову мечу. Публиковать стихи — страшная пытка. Самомнение редакции непрошибаемо. Они знают лучше. А грамотный редактор — нечто столь же легендарное, как вийоновские neiges d'antan. В классической логике это называется противоречием в определении...

Еще один пример.

В художественной типографике есть правило равномерного заполнения поля. Например, для прозы мы чаще всего используем выравнивание по обоим краям — и стараемся не допускать слишком тесных или слишком разреженных строк. Однако в официальных документах такое "вмешательство" считают недопустимым — и требуют выравнивания по левому краю, а правый пусть "гуляет" зигзагами. Стихи в русской традиции тоже принято выравнивать по левому краю; примеры другого расположения в литературе, конечно, есть — но как выразительная редкость. Поэты привыкли, смирились — и почти не используют правильность правой грани.

Обратимся теперь к классической персидской поэзии. Арабская графика выравнивается по правому краю (поскольку пишут у них справа налево). В прозаических текстах обычно используют почерк насх (все буквы вытянуты в одну строку). Существует технология выравнивания по обоим краям: для этого пробелы по возможности уширяют — а если мало, между слитно написанными буквами вставляют горизонтальную черту-соединитель — одну или сколько потребуется, чтобы добиться выравнивания.

Но в поэзии правила другие! Каждый стих предполагается вписать в прямоугольное поле стандартного размера, с равномерным заполнением. Здесь гораздо удобнее использовать почерк насталик, который допускает растягивание по вертикали и, соответственно, ужимается по горизонтали. Строки одной строфы вписывали в разные прямоугольники, и располагали их не друг под другом, как мы привыкли видеть в переводах, а выстраивали справа налево по горизонтали. Например, Низами, Сокровищница тайн:

По мере заполнения переносили на следующую строку:

Получилось, что визуально строки разных бейтов "склеились": (1a / 2b); мы бы предпочли группировку (1a / 1b), (2a / 2b).

Когда строка никак не вмещается, остаток текста писали над основной строкой, в ее конце. Пример из газели Бабура:

Опять же, мы бы предпочли расположение в столбик: 1 / 2 / 3 / 4.

В русской типографике поступают аналогично, но наоборот: на узком поле длинные строки дописывают под текущей строкой справа (в конце). Вот, Яков Полонский (публикация 1981 г.):

Ночи текли — звезды трепетно в бездну лучи свои
сеяли...
Капали слезы, — рыдала любовь; и алел
Жаркий рассвет, и те грезы, что в сердце мы тайно
лелеяли,
Трель соловья разносила — и бурей шумел
Моря сердитого вал — думы зрели, и реяли
Серые чайки...

Многим авторам (как и мне) такие типографские вольности не по душе; значит, приходится писать компактнее — или придумывать естественную разбивку. Легко догадаться, что пишущие на фарси учитывали особенности публикации — и выбирали форму, чтобы легче вписывалась. Так культура поэтической графики влияет на интонационный строй.

Подсознательная подгонка под графику всегда присутствует, даже если в процессе творчества на первом месте другое. Повелось это с древнейших времен, когда пространство для письма было в серьезном дефиците. Иногда даже приходилось затирать старое, чтобы разместить новое. Потом массовое производство материалов для письма, практика хранения текстов... Типоразмеры довольно быстро подводят под стандарт — и оказывается, например, что в письменную или печатную строку умещается определенное число знаков. Как только поэты отходят от записи стихов сплошняком, без разделения на строки, — рождается новое веяние в искусстве, стихотворный размер... Для разных случаев — разные носители, и разные размеры. Другие народы заимствуют терминологию — подгоняют живые стихи под давно вымершие стандарты. Таковы, например, следы античности во французской и русской поэзии.

Не все плохое плохо. Если в одном месте зажато — мы учимся работать другими местами. Классическая силлаботоника научила русских поэтов совершенному владению интонацией — умению вписать любой ритм в любой метр. Тем не менее, одна жесткая мышца может погубить красоту танца... Если, конечно, жесткость не от идеи — а от фонаря. Разум — это не свобода от всех вообще ограничений, а свобода выбирать себе ограничения.

В устной поэзии роль пространственных границ часто играет музыка, или другое действо, с внутренней речью напрямую не связанное (например, ритуал — или танец). Поначалу поэт просто вынужден вписывать стихи в установленные извне рамки; потом это превращается в поэтическую форму, стилизацию. Развитие ранней письменной поэзии изучается пока на уровне эмпирии — и проследить логику становления поэтических форм в хеопсах предрассудков не удается. Но про музыку мы уже кое-что знаем — и это косвенным образом открывает какие-то черты теоретической поэтики. Известно, например, что история развития звуковысотных представлений в музыке следует за практикой музицирования, в рамках которой постепенно совершенствуется музыкальный слух: мы учимся слышать детали интонации. Первые музыкальные строи целиком сводятся к умению различать: есть пара явно различных звуков — и вся музыка сводится к их чередованию в каком-то темпе. Двоичный код. Точно так же, музыкальная ритмика знает поначалу лишь дихотомию "сильно — слабо", "удар — пауза"; только потом слабые доли начинают делить на части, и появляется количественная мера. Примерно то же самое происходило и в поэзии. Которая от музыки и танца в древности не отделялась — и впитывала их достижения, толкуя на свой лад. Звуковысотность в поэзии роли почти не играет; логику различения переносили в сферу языка — и первые метрические представления связывали с качеством минимально слышимых языковых интонаций — слогов. Как и в музыке, какие-то звучания (метры) считались по природе устойчивыми, а все другие — "опевали" эти устои. Далее пути музыки и поэзии разошлись — но стихийный принцип развития остался тем же: построение все более детальных шкал, накопление интонаций.

Заметим, что речь вовсе не о вытеснении старых структур новыми, более "совершенными". Новое в искусстве не соперник старому, не конкурент. Все, чему мы когда-либо научились, — остается с нами навсегда. В китайском языке даже есть такая грамматическая форма (глагольный модификатор 过 ; буквально: перейти черту). Традиционные технологии сосуществуют с более "продвинутыми" — а в рамках этих последних мы конструируем стилизованные модели других строев. Для наших целей важно сопоставить два уровня интонационного развития: нормализация и абстракция. По первому пути идет народное (самодеятельное) творчество: разнообразие типовых форм, которые можно как угодно комбинировать, накладывать одну на другую ("модуляция") и внедрять в другие искусства. В музыке это попевочные системы; в поэзии — типовые размеры и строфика. У чукчей еще недавно бытовали так называемые родовые песни: характерные музыкально-речевые темы, переходящие "по наследству". Русские частушки мы сразу относим к определенному местности, по характерным попевкам. Интересно и во Франции: с глубокой древности (как минимум, раннее средневековье) существовал народный жанр, в котором смешивались самые разные попевки: каждая повторялась пару раз для закрепления — а дальше что-нибудь контрастное. Поэзия трубадуров активно использует эту игру разнохарактерных интонаций, делает ее принципом строфики. Французская барочная музыка во многом следует тому же принципу. Следы его можно заметить и в знаменитой Марсельезе.

Профессиональное искусство — предпочитает выводить все богатство индивидуальных форм из единой формальной системы, возникающей на основе эмпирического сопоставления ходовых интонаций и установления (а то и постулирования) их абстрактной общности. Но абстракции вымирают — и остаются устойчивые шкалы, которых не так уж много. Совсем недавно обнаружено, что в музыке существуют предпочтительные звуковысотные системы, и чуткость слуха исторически меняется не плавно, а своего рода "квантовыми" скачками. Теория позволяет отыскать возможные строи, предсказать их художественные особенности. Некоторые из них "модально лабильны": нет в них одной-единственной шкалы (и фиксированного набора звучаний) — а есть много похожих друг на друга шкал, свободно переходящих одна в другую. Такие строи, очевидно, — прямое обобщение традиционных попевок; они лежат в основе профессиональной музыки Индии, Ближнего и Среднего Востока, а также широко используются в джазовой импровизации. Возникающая на этой основе поэтическая культура — симбиоз формальности и вариационности.

Но бывают и другие, "темперированные" строи, позволяющие бесконечно разнообразно творить на основе фиксированного набора элементов. В музыке обнаружено только три таких строя; реально используется лишь самый простой, открытый первым (XVII век). Прямого соответствия в поэзии мы пока не видим — но в языке интонации 12-ступенного звукоряда можно обнаружить, и значит, восприятие уже достаточно отточено, чтобы использовать их во внутренней речи. Разумеется, это уже не фольклор: только развитое поэтическое чутье способно улавливать настолько масштабные структуры. Точно так же, как утверждение темперации привело к окончательному выделению музыки в особое искусство, не связанное с пением, танцем или иными пластическими действами, — идея поэтического строя позволила бы отделить поэзию от ее случайных проявлений, чтобы осознать и освоить все ее уровни, свободно (а не стихийно, по интуиции) задействовать любые формальные приемы, исходя из художественной задачи.

Отличие поэтического языка от бытовой речи — в заведомой искусственности: мы отталкиваемся от обычных языковых средств, чтобы построить новый мир — где живут иначе, и говорят иначе. Здесь у поэзии много общего с наукой, которая тоже вырабатывает абстрактно искусственный язык, чтобы говорить о построенном ею формальном мире. Каждая предметная область требует своего научного описания; однако есть и общенаучные принципы — что, в конечном счете, связано с идеей материального единства мира. В искусстве мы, конечно, стремимся к типизации, имеем в виду не единичные случаи, а характерные краски, — однако нам важно подчеркнуть разнообразие мира, стремиться к неповторимости каждого творения. Любой материал годится для воплощения каких угодно идей. Но только через единство материала мы приходим к универсальности форм.

Пока поэтика занимается лишь текстом — в центре внимания пространственные отношения и ограничения. Но когда-то же надо вспомнить и о происхождении и предназначении поэтического текста — о внутренней речи. То есть, о том, как мы пространство осваиваем, обживаемся в нем. А способ тут только один: чтобы добраться до цели, надо к ней идти. Нет, конечно, вода иной раз затекает и под лежачий камень... — но это вовсе не то, о чем мечталось: никакой тебе влажной ласки — мокро и неуютно. Размоет ложе — и покатишься под гору... И уже не тебе бродить в пространстве — а оно топчет тебя.

Давайте разговаривать. Двигаться. А заодно смотреть на себя со стороны и примечать, как мы движемся и зачем.

И тут оказывается, что речь — не только движение. Это еще и задержка, пауза. Время подумать. И вообще — время.

Пауза — не похожа на мертвую неподвижность текста. Пауза энергична: это не задержка, не остановка — а особая деятельность, подготовка следующего шага. Серьезная внутренняя работа.

В обычной трепотне порядок не в чести: все могут галдеть одновременно, лишь краем уха прислушиваясь к другим. Когда доходит до серьезного дела — надо после каждого высказывания помолчать, выслушать ответ, сообразить, что ответить — и стоит ли отвечать. Во внутренней речи мы на полном серьезе, и трещать без умолку не резон. Только обращаемся мы уже не к внешнему собеседнику, а к самому себе. Но какому — себе? Приходит на помощь представление о внутренней речи как переходе от языка к мысли, и обратно. Наши внутренние паузы — это апелляция к мышлению, обращение к собственному разуму. Метафорически: сидит в нас мыслящее существо, — эдакий гомункулус, — и мы его спрашиваем, и прислушиваемся к его мнению.

Разумность, культурная мощь пауз с самого начала встроена в язык: в разговорной речи, в ораторском искусстве, в сценическом действии — мы идем от паузы к паузе. Помните, у Моэма?

Чем больше артист — тем больше у него пауза!!!

Всякая деятельность развертывается в цепочку действий. Одна цель сменяет другую. Но если направление движения не выбрано, или скрыто, — ожидание перерастает в протест: как же так? — деятельность продолжается — а действия все нет! Грамотный, культурный зритель тут же смекнет: ага! — тут есть внутреннее движение, и надо отследить его. Как? По мельчайшим штрихам: по жесту, по контексту, по сценическому (пространственному) оформлению. Именно так мы воспринимаем поэзию.

Разумеется, во всем своя мера: эффектная пауза в любом случае делает свое дело — но чрезмерность выводит ее за грань искусства.

Драматическая пауза в поэзии безусловно важна. Однако важнее другое: поэтические паузы будят мысль, заставляют задуматься об иерархичности образа. Поэтому играют они сами по себе, не каждая по отдельности, — а в составе целого, как способ его организации, разметки, справочник по композиции и архитектонике... Паузы не только очерчивают интонации — но входят в их состав, укрупняют и усиливают движение. Есть обычные речевые паузы, которые мы обозначаем в нейтральной письменной речи знаками препинания, — и есть паузы поэтические, которые далеко не всегда совпадают с речевыми; характер несовпадения вытекает из строя внутренней речи и позволяет проникнуть в него через текст.

Еще, и еще раз: язык и поэзия — разные вещи. Нельзя в основу поэтики положить "объективные" языковые признаки; наоборот, именно выразительные отступления от культурно-языковых норм дают возможность "закодировать" внутреннюю речь текстом. Когда поэтический метр определяют по способу расстановки словесных ударений — это полный абсурд. Поэта не интересуют ударения — он работает с интонациями. Интонационно сильная доля может быть ударной или безударной — кого это волнует? Если ударение плюхается на слабую долю — только упертый формалист будет настаивать на соблюдении словарного произношения. Теоретические ляпы русских поэтологов проистекают из канонов православного богослужения — а поэзии чужды классовые догмы. Перефразируя Генри Гексли, можно сказать, что по обеим сторонами колыбели поэта валяются трупы религиозных мракобесов, как задушенные змеи вокруг колыбели Геракла.

Вот, хрестоматийный пример из Ломоносова:

Открылась бездна, звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.

Академические чинуши усматривают здесь тупой ямб, со всеми ударениями, на что они корпоративно ругаются, ибо, по их скудному разумению, такой "скандовке" (вот же, словечко изобрели!) не хватает грациозности окказиональных пиррихиев... Судят они от расстановки словесных ударений — и судят криво, поскольку для них интонация выглядит как 01010101+01010101, — тогда как в языке слово нет также несет ударение, и формально это очень серьезный спондей, да еще и подчеркнутый запятой! Правильное чтение по языковым ударениям дает нетривиальную интонацию, с центральным (!) слогом строки в обрамлении усиленных пауз: 0101+1+101. Современный поэт вполне мог бы так это прочесть. Да еще тире где-нибудь вставить, для ясности.

Конечно же, Ломоносов ничего такого в голове не держал, и думал про ямбы... Но чутье художника творит всякие чудеса. Стихи не так просты, как может показаться. Да, фраза числа нет читается слитно, как одно слово. Но остальные-то паузы вполне однозначно озвучены, и существенно влияют на ритмику целого! Итоговая интонация: 01001001001+01001001001. Это, пардон, уже вовсе не ямб — а где-то даже амфибрахий; никакой маршеобразности и в помине нет, а вместо нее плавная распевность! Несовпадение формального метра и поэтической интонации — очень сильный прием, и проведен мастерски.

Говоря о метрике, я немного забежал вперед. Откуда она берется и зачем нужна — еще предстоит выяснить. А сейчас вернемся к исходному вопросу: каким образом поэт (или его благодарный слушатель) путешествует по пространству текста? На ум тут же помощь приходит метафора разглядывания. Известно, что зрение человека (в отличие от простых зрительных ощущений) целиком состоит из движения глаз. Взгляд перепрыгивает от одной точки к другой, потом дрейфует в ее окрестностях, — и новый прыжок, в другом направлении. Процесс разглядывания представляется как последовательность быстрых "саккад" и микрозадержек на "точках фиксации". Для достаточно детализированных изображений взгляд, несколько раз циклически обходит поле зрения (например, против часовой стрелки); когда не хватает времени (или желания) — бывают ошибки восприятия. С точки зрения теории деятельности, задержка на точках фиксации связана с оценкой неоднородностей и поиском направления на следующий ключевой элемент. На этом построены оптические иллюзии: если взгляд проскакивает точку фиксации, локальный порядок скрадывается строением целого.  

Таким образом выстраивается иерархия ритмов: равномерный глобальный ритм соответствует пространственной организации картинки в целом; не слишком регулярный ритм саккад связан с распределением узловых точек, выявляющих образ в основных чертах; наконец, есть ритм мелких движений в окрестности точек фиксации, тесно увязанный с чувствительностью восприятия и наличием культурно зафиксированных перцептивных шкал.

Метод пристального взгляда в поэзии прямо говорит: давайте расставим в тексте привлекающие внимание элементы так, чтобы их совместное восприятие предлагало нам вполне определенную иерархию ритмов; вкупе со звукописью, мелодикой и гармонией, эта иерархия воспроизведет интонации внутренней речи.

Правильная композиция — великая вещь. В изобразительных искусствах на этот счет сотни толстенных фолиантов. Поэзия пока завязла на положении бедной родственницы: редкие замечания искусствоведов не выводят за пределы банального употребления твердых форм. Когда одни поэты пишут о других — они замечают удачные композиционные решения, однако никакой науки за этим не стоит, чистейшая интуиция. Иерархичность внутренней речи и ее заведомо не утилитарная ритмическая организация — ключ к сознательному использованию, в общем-то, простых правил.

Я никоим образом не призываю поэтов немедленно вооружиться штангенциркулем и секундомером; и красивые фигуры Лиссажу на экранах осциллографов — тоже не для нас. Истинное знание меры там, где уже не нужно измерять, где правда как на ладони, с первого взгляда. Но учиться не зазорно никому. Глупые учебные задания со временем таки приносят плоды: художник выстраивает мостик над бездной поэтической премудрости, а не ухается в нее очертя голову. Например, танцоров приучают при любых поворотах фиксировать взглядом определенные точки зала, и переключаться между ними дискретно; это помогает удерживать баланс и больше заботиться о хореографии. Начинающим такие упражнения — сущий ад. Спустя какое-то время бывшая принудиловка кажется верхом естественности, и задумываться не надо, потому что все происходит "само собой". Та же этика в поэзии. Пробежаться по готовому тексту и проверить правильность композиции — это как не чавкать за столом, и помыть руки перед едой.

Что именно мы расставляем? В принципе, тут ни канонов, ни запретов, — лишь бы одно отличалось от другого. Кандинский говорил: граница двух цветов — это уже линия. Столкновение ощутимых различий придает форму стиху. Когда такие встречи становятся регулярными — вырисовывается глобальная структура, которую люди (в определенных культурных условиях) склонны считать неслучайной. Совсем очевидный пример — пресловутая запись стихотворных строк "в столбик". По сути дела, в сильные позиции назначаются паузы, отделяющие одну строку от другой: на письме к этим "обрывам" сразу прыгает взгляд — что сразу же задает (иногда нетривиальный) ритм; в устном исполнении мы соблюдаем единство концевой интонации и выдерживаем паузу ровно столько, сколько ей надо, чтобы произвести впечатление — но не закончить разговор. Восприятие получает контуры речевого образа явно, в готовом виде.

Переходя к более тонким интонациям, можно представить себе часики, которые оттикивают поэтические мгновения — меньше которых мы не хотим, потому что иначе мысль не будет догонять (а мы, предположительно, существа мыслящие). На этой шкале мы расставляем точки фиксации в соответствии с художественными задумками — и подбираем текст таким образом, чтобы самые заметные места попали в нужные доли. Точно так же, как и в изобразительных искусствах, распределение таких "контрольных точек" может быть (и скорее всего будет) неравномерным; однако ощутить эту неравномерность возможно только на фоне чего-то более регулярного, что путать с поэтической интонацией мы не хотим, а потому задействуем материальные особенности текста — языковые структуры. Например, синтагмы — или их фрагменты, слоги. Другими словами, на темповую основу образа накладывается заведомо бессодержательная, чисто формальная регулярность — метр, а нарушение (или наоборот, нарочитое соблюдение) метра создает ту самую напряженность, над которой предстоит работать пристальному взгляду.

Понятно, что все это не с потолка, и не как попало. Не все со всем одинаково сочетается. Теоретически, в поэзии тоже возможен "творческий" метод "аллеаторного искусства" — когда краски по холсту (или ноты по партитуре) тупо раскидывает генератор случайных чисел (например, в виде музыкальной программы, или коммерческого "художника" с аэрозольным баллончиком, или перемазанной красками обезьяны, — которая, кстати, и романы на клавиатуре нашлепать — без проблем). Художник вовсе не всегда идет от осознанной идеи — чаще ее предстоит осознать в процессе творчества. Первоначальные импульсы приходят извне; к поэзии они сами по себе не имеют ни малейшего отношения — и в этом смысле совершенно случайны. Потом темы (мотивы) цепляются кто за что, возникают сложные органические молекулы; из этой органики образуются бесформенные комочки живой слизи — и постепенно эволюционируют в подобие высших млекопитающих. Но дело считается сделанным только тогда, когда порожденные таким образом зверушки начинают жить общественной жизнью — и значит, становятся образом чего-то разумного. Повзрослевшие стихи могут трудиться независимо от автора, даже вопреки его воле и намерению.

Поэт не избегает случайностей жизни; наоборот, он обязан жить глупостями истории, порывами масс, велениями времени. Может быть, поэтому поэт бывает туп и невыносим в обыденной жизни, в повседневном общении:

И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

Однако делать из всего этого искусство можно только при одном условии: нужна непоколебимая уверенность в своей избранности, в праве решать, что имеет право на место в поэзии, а что следует, как говорится, чистой палочкой в помойное ведро: выкрасить — и выбросить. Мы добываем алмазы из навозных куч; ну, или, если угодно, по-маяковски: добыча радия... Не щадя рубищ и смокингов. Вспоминается китайская притча:

У Цяо показал одному из учеников трухлявую корягу и сказал: это портрет женщины. Ученик посмотрел и промолвил: "Какое уродство!" Другому ученику про ту же корягу У Цяо сказал: вот символ непобедимости жизни. "Как это прекрасно и возвышенно!" — воскликнул тот. Потом У Цяо позвал обоих и попросил порубить корягу на дрова, разжечь костер. Один заметил: нас согревает уродство бытия. Другой возразил: нам светит в ночи прекрасное и возвышенное.

Вот так же, все вместе соединяется в поэзии, — и как бы ни относиться к ней, как ни презирать убогих или высокомерных авторов, она позволяет человечеству жить, и передавать искру разумности из поколения в поколение, несмотря ни на что.

Но вернемся к поискам метода. Когда внимание бродит от точки к точки, возникает поэтическое время. Ритм разглядывания подчиняет себе ритмы языка, заставляет язык приспосабливаться к требованиям художественности. Внутренняя речь по природе более размеренна и регулярна — почему? Да потому что переход от одного значимого эпизода к другому — это и есть наши часы! Для нас существуют только многозначительные паузы — плюс заполнение между ними, чередование слабых и сильных позиций: тик-так, ноль — единица. Сколько бы ни длилась фиксация или обрисовка в лексико-грамматическом или физическом времени, она все равно помещается в один субъективный счет, в мгновение, в одну операцию. Читая стихи (вслух или про себя), мы подгоняем длительности звучаний и пауз под внутреннюю речь, под образ. Описанные в ученой литературе метры в этом плане совершенно неразличимы; по факту, существует только один метр — и дурные рассуждения об амбивалентности, полиметрии и т. д. — просто неуместны. Всем известная вещь у Блока:

Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд,
Там жду я прекрасной Дамы
В мерцании красных лампад.

В тени у высокой колонны
Дрожу от скрипа дверей.
А в лицо мне глядит, озаренный,
Только образ, лишь сон о Ней.

О, я привык к этим ризам
Величавой Вечной Жены!
Высоко бегут по карнизам
Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,
Как отрадны Твои черты!
Мне не слышны ни вздохи, ни речи,
Но я верю: Милая — Ты.

Наши кошмаристые "теоретики" начинают разводить ахинею про якобы "комбинацию ямба с анапестом"... Нет здесь ничего подобного. Есть совершенно равномерное, размеренное течение, интонация 0101010, в которой слабые доли длятся ровно столько же, сколько задержка на сильных долях. Если надо редуцировать слог — мы его редуцируем. Сколько у нас разместится слогов на слабой доле — дело даже не десятое. Там, где кажется, что слогов не хватает — учитесь читать паузы! Например, после "мужского" окончания строки пауза всегда чуть длиннее — строки интонационно дальше друг от друга. Кажущееся (но осмысленное!) нарушение ритма в начале третьей строфы — замена слабой доли на длинную паузу, которая как бы говорит: внимание! смена темы! Только в четвертой строфе — композиционный акцент, смена рисунка опор: в начало каждой строки добавлен еще один всплеск — как вздох, недвусмысленно отделенный от "стандартной" части выразительной паузой: 1+0101010.

В XIX веке работа с поэтическими интонациями натыкалась на глухое неприятие, неразвитость внутреннего слуха. Положено соответствовать структурам языка — извольте соответствовать. Ладно, будем: если наши интонации не вписываются в язык — тем хуже для языка. Мы сохраним интонацию ценой грубого насилия: где-то выпустим гласную (совершаю → свершаю), где-то вставим архаизм (город → град), где-то ударение сместим (звёздам → звездам)... Во французской, в немецкой и прочей европейской поэзии широко использовали апострофы вместо "лишних" гласных. Поэтам прощали такие "вольности" — лишь бы сохранить древний предрассудок. Во времена Блока от этого балласта нам удалось избавиться. Поэты осознали искусственность метра, стали дышать свободнее — и лишние формальности не нужны: интонация сама поставит всех по местам.

К сожалению, уроки истории выучили не все. Свихнувшиеся на формальной метрике аналитики предполагают, что все слоги качественно одинаковы. И дальше начинается арифметика.

Но слоги по-разному звучат, в зависимости от тысячи разных причин. И самое главное: произношение внутренней речи почти никогда не совпадает с языковым, ибо все идет от образа, от содержания. Одна и та же строка у разных авторов может нести что-то свое, да и каждый читатель прочтет по-своему. На это, собственно, и рассчитано. Но тут влезает не способный видеть дальше прописей редактор — и кромсает тщательно выверенный текст на свой манер; ничего иного он вообразить не в состоянии, прислушиваться к воплям жертв не приучен. Хуже того: публика привыкает питаться из болота — и даже начинает поучать автора, предлагать свои варианты (в духе вышеозначенного редактора). Конечно, идеи неистребимы — и все наши литературные изыски не напрасны... Однако поэту ничуть не легче от сознания, что его духовные искания, может быть, поймут через пару веков. Или даже вообще не поймут. Поскольку поэзия недолго живет: язык меняется с каждым поколением, несколько раз на протяжении одной жизни, и то, что раньше было тонким намеком, сегодня — досадная случайность..

Время поэта — в его интонациях. В том, на что он обращает внимание. Строки и строфы задают общий темп, глубину дыхания. Настраивают на образ. Когда требуется вывести на первый план глубинные структуры внутренней речи, поэт не будет заострять внимание на произношении, выберет фонетически нейтральную лексику и постарается избежать конфликтных звучаний. Формальное следование метру его вполне устраивает — только следование не языку, а интонации (которая абстрагирует из языка метр). Метод пристального взгляда работает в данном случае на других уровнях. Но работает. Ибо если нет остановок — нет и движения. Слишком размеренное течение, преувеличенная распевность и гладкость, — уничтожает текучесть как таковую: часы стоят, и можно мирно спать под докладчика...

Как быть? Во-первых, есть разбивка на строки — первичная сингулярность. Даже если каждая строка несет ту же интонацию, переход со строки на строку — волевое усилие. Недостаточно, чтобы проснуться? Хорошо, вставим разбивку на строфы, — да еще и с неквадратностью! Разрушим примитивность ожиданий. Чтобы снять дремоту внутри строки — разобьем ее интонацию на несколько, разбавляя целостные попевки активными паузами. Сохранить имитацию сонности — за счет выбора симметричной базовой структуры; например, 10+010+01 (графически:  ). Но кто нам мешает поиграть размерами сильной и слабой доли? За счет динамической редукции слогов, разной акцентировки пауз, фонемной оркестровки... Наконец, для большей нарочитости, зарифмуем последнюю строфу сразу по обоим краям: начало и конец. Что получится? Правильно, Константин Бальмонт:

Жизнь утомила меня.
Смерть, наклонись надо мной!
В небе – предчувствие дня,
Сумрак бледнеет ночной...
Смерть, убаюкай меня

Ранней душистой весной,
В утренней девственной мгле,
Дуб залепечет с сосной.
Грустно поникнет к земле
Ласковый ландыш лесной.

Вестник бессмертного дня,
Где-то зашепчет родник,
Где-то проснется, звеня...
В этот таинственный миг,
Смерть, убаюкай меня!

Круто? Не то слово! У него не всегда это получалось — но в поэзии даже единственная удача решает все.

Полагаю, все уже заметили мое пристрастие к иллюстрациям "крупными блоками", с цитированием по возможности целиком. Поэтическая интонация иерархична — и невозможно объяснить частности, не имея перед глазами целого. Академическая литература грешит фрагментарностью — и запросто "доказывает" что угодно выдранными из контекста якобы характерностями... Но мы тут не академики — мы за поэзию.

Развертывание иерархии может начинаться с любой точки. Но это внутреннее дело автора — а читатель вовсе не обязан все знать. У него перед глазами (или в ушах) — готовый текст, и развертывать его каждый будет по-своему. В школе нам до одури разжевывают, кто и что имел в виду; но, по большому счету, этого не знает и сам поэт — просто потому, что он вообще ничего не имеет, а всего лишь беседует с собой, позволяя публике при этом присутствовать и делать какие-нибудь выводы. Чем разительнее это отличается от авторского замысла — тем интереснее, тем поэтичнее продукт.

Когда ясен общий принцип, технические решения подбирают по мере надобности. Нужно поближе к мышлению — ключевые элементы привязываем к архитектонике; ускорение темпа легко имитировать укорочением стихов и строк; ломанной графикой; наоборот, эффект замедления обозначаем длинными интонациями — размещаем намагниченные точки не на сильных долях, а на паузах (цезурах). Связывание строк меж собой — тоже по интонации. Например, если интонация метрична, — заключительные слабые доли бесконечно подвижны: можно редуцировать полностью — можно заполнять длинными кусками текста, не меняя единого для всех строк размера. В первом случае пауза как бы становится разговорчивой — и может многое взять на себя. При растворении концевых пауз возникает активное противоречие противостояния и слитности — и запросто возникают анжамбеманы всех мастей. Но тут нужна аккуратность: слишком заметно — против поэзии... В английском языке слоговой анжамбеман оформляется еще и открытым чтением оторванного слога (Pink Floyd):

All in all, you're just a-
nother brick in the wall.

Здесь поэзия хорошо дружит с музыкой: взаимопомощь без лишней назойливости. Еще замечательный пример, из той же оперы, — у Uriah Heep:

With the day
came the resolution:
I'll be looking for you.

Вот. Не просто ловить момент — а осмысленно любить: искать, стремиться... Это поэзия. Старые рокеры умели — или хотя бы пытались соответствовать ожиданиям. Пару десятилетий спустя публика ждала иного — и порыв выдохся: вместо тяжелого рока осталась одна тяжесть, а потом и просто жесть.

Поэзия не музыка, интонации далеко не всегда музыкальны. Намеренная немузыкальность — лишний повод для пристального взгляда. Современная музыка тоже иногда умеет — но с вечными уклонами: то в изобразительность, то в абстракцию... Где еще осталась опора на метр? В песнях, в танце... Эмансипация есть и там — но пока на уровне экспериментов, не дорастающих до полноценного творческого метода. Когда я настаиваю на различии внутренней речи и языка — это не голое отрицание, а поиск других принципов организации, в чем-то подобных языку. Бесформенный образ — чистое безобразие. Но судить о поэзии по ее форме — ничуть не лучше. Поэту нет дела до того, каким именно размером он собирается творить. Иногда первый импульс метричен — и дальше движется по инерции... Чаще структура вырисовывается лишь по мере завершенности — и последние штрихи расставляет размер. Больше оформительская работа, подготовка к публикации. В любом случае это не арифметика — а интонация. Поэт вправе свободно смешивать разные размеры — что академическая теория называет по-разному. А он даже не замечает такого смешения — и узнает о нем, лишь превращаясь в читателя. Задним числом. И тем не менее, придерживается регулярности, следует формальным установкам. Почему? Да потому что за каждой интонацией — своя эстетика. А эстетика идет из глубины, от образа, от содержания, от культурного наполнения...

Проблема взаимодействия поэзии и языка выходит на новый уровень. Нельзя делать поэзию на иностранном языке — надо в языке жить. Но не покоряться ему! Поэт обязан проникнуться языком настолько, что собственно языковые интонации начисто вымываются из публичной речи и остается сверкающая обнаженка поэзии. В иллюстрации напрашивается известнейшее творение Верлена, Chanson d'automne :

Les sanglots longs
Des violons
De l'automne
Blessent mon cœur
D'une langueur
Monotone.

Tout suffocant
Et blême, quand
Sonne l'heure,
Je me souviens
Des jours anciens
Et je pleure

Et je m'en vais
Au vent mauvais
Qui m'emporte
Deçà, delà,
Pareil à la
Feuille morte.

     lesãglolõ
devijolõ
    dəlotonə
blesəmõkœr
dynəlãgœr
    monotonə

tusyfokã
eblɛməkã
    sɔnəlœrə
ʒəməsuvjɛ̃
deʒurzãsjɛ̃
    eʒəplœrə

eʒəmãvɛ
ovãmovɛ
    kimãportə
dəsadəla
parɛjala
    føjəmortə

Что это шедевр, — знают все. Но мало кто догадывается — насколько! Тут нужен по-настоящему пристальный взгляд.

В правой колонке приведена практическая транскрипция (прочь, лингвистические пуристы!). Для ясности. Потому что российские "теоретики" знанием языков не отмечены — и уж тем более нет у прирожденного русака глубоко верленовского чутья. Им невдомек, что русский язык принципиально отличается от большинства других, в которых отсутствует тоническое ударение, а вместо него — самые разнообразные фонологические явления, но вовсе не ударность и безударность. Французское слово ударения вообще лишено — а в потоке речи слова сливаются и заметной роли не играют: тонально (но не тонически!) подчеркиваются обычно лишь концы синтагм. Традиционный метр французской поэзии не имеет ничего общего ни с русской "изотонией", ни с античной метрикой. Аналогии ямбу или хорею здесь можно усмотреть лишь очень условно (по количеству слогов) — на самом же деле французская лирическая поэзия построена по канонам народной песни: в строке обычно одна синтагма ("попевка") — или две, разделенные цезурой (см. выше о персидской классике). Но россиянам закон не писан! Они с апломбом судят о ямбе в первой строке, с пиррихием на первой стопе первой строки, и спондеем на второй... Или это уже хорей? В общем, полная ерунда. Конструкция sanglots longs по-французски произносятся слитно, на одном дыхании; а здесь еще и нарочитая монотония [lolõ] — глубокая рифма со следующей строкой: [jolõ], — учитывая, что сочетание [gl] звучит ассонансом к [j]. Для такой изобразительности абсолютно необходима неразрывность звучания.

У Верлена форма нарочито классична: подчеркнутое чтение (опевание) всех звуков, включая обычно исчезающие проходящие [ə] и концевые e muet. Даже распевное звучание скрипки ([vijolõ] вместо разговорного [vjolõ]) — оттуда, из старой Франции. Сейчас так уже не пишут.

Интонационная структура — совершенно железобетонная: восемь раз повторяется один и тот же оборот 0001+0001+0010, без малейших вольностей. Если абстрактно: две волны — и вздох. Но фишка в том, что такое построение нахально разрушает якобы монотонность, — причем происходит это как раз на слове monotone ! Как не помянуть еще раз Пушкина:

Люблю цезуру на второй стопе.

Но и это еще не все. Незыблемая строгость ритма интонационно создает эффект лихорадочной бодрости: это вам не какой-нибудь томительный langueur! Наконец, вроде бы, традиционные — но совсем неуместные анжамбеманы... Если читать обозначенные в транскрипции паузы — скрытая монотония таки прослеживается: 0001+0001+0001(0); интонация как бы двоится, соединяет разные пласты образа: жест и чувство, свет и тьму.

Вспомним, что сборник называется Poèmes saturniens. Это не случайно. Почти прозрачен намек на римские сатурналии — плавно перетекающие в рождество и новый год (quand sonne l'heure). А у поэта — праздник одиночества, и одиночество праздника. Настроение соответственно: не просто меланхолия — а желчная тоска. Под видом светлой грусти — пародия на "поэтическую" заунывность, и горечь от банальности бытия.

Перевести это на русский невозможно. Но точно соблюсти интонацию (и юмор) — запросто:

Стихотворить
под пьяный рыд
саксофона
я не хочу —
и бормочу
монотонно.

Кстати о саксофоне. Мы тут же вспоминаем песенку Шарля Трене (Charles Trénet)! У музыки свои законы, и от поэтической многослойности там не осталось почти ничего — кроме, быть может, ернического настроя. Иначе и быть не могло: в оригинале интонация отнюдь не песенная, — и здесь еще одно ехидство: противоречие названию...

Верлен великолепно сыграл роль балаганного Пьеро — или циркового паяца, — или королевского шута? Крики "браво!" — на бис вызывать не будем: это слишком больно.

Вместо резюме: в поэтической теории я говорю об элементах внутренней речи, которые не поддаются прямому усмотрению — но которые можно спроецировать в текст таким образом, чтобы иерархия восприятия в какой-то мере соответствовала внутреннему движению. Точного соответствия быть не может — но это и не входит в наши планы: ни в коем случае нельзя превращать поэзию в канал передачи информации — ее задача разбудить творчество. Для этого мы размечаем тест заведомо неслучайным образом — но не так, чтобы загнать кого-то в готовую колею: это даже не тропинка, а веер путей, открытый космос. Изобразительность и концептуальность — разные стороны целого; переход от речи к тексту, и от текста к внутренней речи, — превращение поэтического пространства в поэтическое время, и наоборот. Любые технические находки — служат этой цели. Иначе они вне искусства.

Поэт вправе заставить литературные формальности танцевать в унисон, будто в кордебалете, — или же выделить что-то одно в качестве организующего принципа, а все остальное "выводить" из уже развернутой структуры. В отличие от поэтики прошлого, мы не связаны метроритмическими условностями — и нет четкой грани между произвольной композицией и твердыми формами. Таким образом удается полнее использовать семантику языка, сделать ее одной из интонаций внутренней речи. Поэтическая свобода позволяет духу в первую очередь выхватить главное — остальное потом, как тень, отзвук, продолжение и завершение. Прекрасный пример у Марты (Песни издалека, 1985):

Свечи каштанов —
    вы отцвели;
        милые встречи
            где-то вдали.
Ночи хмельные —
    прошлого дым;
        звездные очи —
            светят другим.
Лето промчится,
    осень пройдет...
        Каменных клеток
           каменный гнет.
Холод стекает
    с мраморных плит...
        Память проходит.
            Сердце болит.

Полный букет звуковых перезвонов (свечи — ночи), семантических контрастов (лето — холод), переклички времен года (весна — лето — осень — зима), возрастов, состояний души... Фантастический прием с "опережающей" рифмой — точное соответствие внутреннему движению: она так видела мир, из будущего в прошлое. Я могу только позавидовать — но пойти своим путем, чтобы и во мне Вселенная выразила какую-то поэтическую истину.


Комментарии

24 В компьютерном деле есть нечто похожее: обратная разработка (reverse engineering). Кто из нас в детстве не ломал любимую игрушку в надежде понять, как это устроено?


   [Лекции о теоретической поэтике]    [Мерайли]