Лекция III. Поэзия как язык
Можно было бы дать подзаголовок: проблема перевода. Есть направления искусства, тесно связанные с особенностями отдельных культур: их эстетику невозможно осознать и почувствовать без предварительного освоения — хотя бы совсем поверхностного, — соответствующих культурных пластов. Например, рядовой европеец вряд ли способен в полной мере оценить очарование китайской каллиграфии, или драматизм танца катхакали, — однако здесь все же есть почва для ассоциаций, и восприятие схватывает общую картину, образный строй, толкуя непонятные элементы на свой лад. Зрение у всех подчинено мышечному движению, и сходство возможных движений позволяет соединять сколь угодно далекие этнические образования в искусстве. Где-нибудь в будущем, контакт с принципиально иным разумом, опирающимся на отличные от человеческого тела материальные формы, мог бы привести и к эстетическим разногласиям; отдаленное представление можно получить на примере культурного барьера между европейским и традиционным африканским искусством, который лишь сейчас начинают преодолевать.
С поэзией несколько сложнее. Глупо претендовать на знание всех бытующих на Земле языков, даже если ограничиться теми, в которых рано сложилась собственная литературная традиция. Более того, практически каждый язык делиться на множество местных и социальных вариантов, иногда разительно отличающихся друг от друга интонационно, лексически и грамматически. Человек, не владеющий языком, может воспринимать либо чистое звучание, поверхностную интонацию (на слух или графически), — либо общую смысловую канву, в подстрочном переводе. Поскольку же поэзия возникает только в единстве этих противоположностей, искусство поэта оказывается принципиально непереносимым из одного языка в другой, из одной культуры в другую...
Тем не менее, стихи испокон веков переводили с одного языка на другой — успешно или не очень. Стало быть, там есть за что зацепиться — и представление о поэзии как одном из речевых искусств обязано дать соответствующие разъяснения.
Как сказано в первой лекции, языку в человеческой культуре отведено особо важное место. Человеческая деятельность всегда предполагает совместный труд многих людей: гениальный творец-одиночка целиком зависит от культурных условий, в которых он утверждает свое одиночество: за его прихотливой фантазией — миллионы тех, без кого ни сам фантазер, ни его прихоти, просто не могли бы явиться в этот мир. Язык — универсальное средство общения; он пропитывает всякую деятельность, проникает во все сферы жизни — и даже "первичные" искусства, работающие с природным материалом, испытывают на себе мощное воздействие языка. В определенном смысле, язык — воплощение субъекта, основа духовной культуры.
Разумеется, язык не мог бы существовать без материального носителя. Изначально таким носителем было человеческое тело в целом, и основа первобытного языка — демонстративное поведение, жест. Изначально — голос просто сопровождает жест, как бы дублирует его. Но язык жестов возможен лишь в условиях прямого контакта — а звук слышен издалека. Роли меняются: теперь уже голос играет первую скрипку в общении — хотя выразительный жест частенько сопровождает речь и в наши дни... Звучащая речь рождается как своего рода голосовой жест. Наконец, появление письменности превращает речь в пространственное образование, симультанирует ее — и это своего рода возврат к жестовой речи, на другом уровне, когда мы разглядываем уже не органическое тело, а культурное образование. Каждая из этих материальных форм языка дает начало особым видам искусства: пантомима, декламация, каллиграфия... Однако материалом литературного процесса язык становится не в качестве собственно жестикуляции, говорения, или написания, — а как абстракция человеческого общения.
С развитием общества и языка менялись и литературные каноны. Так, поэзия первоначально существовала как устная традиция, — а художественная проза восходит к устному рассказу, преданию, сказке... Утверждение культурного доминирования письменных литературных форм первоначально означало, что каждый читатель как бы становился одновременно и слушателем и рассказчиком (чтецом). С развитием индустрии звукозаписи, кино, видео, в эпоху массовой доступности компьютерных устройств и сетевого доступа к данным, отпадает необходимость "озвучивать" текст про себя — и наблюдается обратная тенденция: многие люди предпочитают смотреть и слушать, а не читать.
Однако язык в человеческом общении используется по-разному, и это вызывает к жизни различные виды литературного творчества. Так, художественная проза соотносится с умением убедительно (вос)создать в языке реальность природы или движение духа. Дело очень непростое: вполне развиться такое умение может лишь на определенном этапе общественного развития, когда складывается всеохватывающая система разделения труда. Поэтому проза как область литературы — возникает сравнительно поздно. Поэзия восходит к древнейшим пластам языка, обслуживающим простую синхронизацию трудовых процессов, выстраивание их во времени. При этом существенно не формальное значение произносимых слов, а их способность вызвать в другом человеке упорядоченные определенным образом резонансные движения духа, и косвенным образом — повлиять на динамику его деятельности. То есть, мы обмениваемся еще не деятельностями, а характером деятельности, темпами и интенсивностью труда. Поэтому, в отличие, например, от риторики, прямой призыв к чему бы то ни было в поэзии — лишь фигура речи, технический прием: поэту куда важнее вызвать хотя бы туманистую внутреннюю активность, особый душевный настрой, — а дальше пусть каждый действует сам. Ясно, что это предполагает достаточно высокий уровень социализации, развитую способность людей воспринимать действия окружающих вполне определенным, культурно обусловленным способом. Очень может быть, что поэзии логически предшествует иное искусство, связанное с сигнальной функцией языка, с умением объединить людей для выполнения общей задачи — будь то избавление от опасности, добывание средств к существованию, или даже воспроизводство человека как разумного существа. Такое, теснейшим образом слитое с устной речью искусство можно назвать красноречием.
Как мне кажется, по ходу человеческой истории становление искусств, связанных с языком, все больше уходит от "видимой", внешней деятельности, через внутреннюю (интериоризованную) деятельность, к созданию неприродной, идеально опосредованной реальности. Это зеркальное обращение обычной "психологической" последовательности, когда отражение внешнего мира ("стимул") вызывает внутренние (субъективные) переживания, в конечном итоге приводящие к определенной поведенческой реакции. Подобная зеркальность, обращение внешнего движения в представлении субъекта, — характерна для художественного творчества; это не только тенденция — но и намерение, яркий технический прием. Снимая образность искусства, наука (как отражение отражения) умеет восстанавливать объективный порядок вещей.
Есть основания полагать, что древнейшие корни искусства — в цикличности общественного воспроизводства и вытекающей из этого ритмической организации производственной деятельности, и прежде всего — производства орудий труда (А. П. Окладников). Человеческая деятельность — не просто изготовление одного из другого, а целенаправленное, регулярное повторение природных или общественных явлений. Выделение опорного ритма — это первичная абстракция, характерная для большинства трудовых процессов, особенно в старых, примитивных производствах, когда достижение видимых изменений в природном материале требует большого количества однообразных операций. По всей видимости, древнейшие формы искусства были вплетены в производственный процесс, подчеркивая в нем ритмическую организацию и тем самым заметно повышая его эффективность. Именно ритм как первичная, непосредственно данная схема деятельности, прямо доступен к переносу из одной деятельности в другую — однако для этого требовалось найти такую деятельность, которая наиболее выпукло представляла бы ритмичность деятельности вообще. Далеко не все деятельности в этом одинаково удобны: требуется совместимость с большинством других деятельностей — плюс достаточно гибкая организация, допускающая свободное изменение темпа, подстройку под заданный извне ритмический рисунок. Вероятно, начиналось с того, что несколько производственных процессов просто протекали одновременно, так что один задавал ритм для другого, каждый для каждого. Различные деятельности при этом почти равноправны: любая способна синхронизовать все остальные. Однако с течением времени (на фоне масштабного разделения труда) симметричное отношение постепенно стало однонаправленным: появилась особая производственная роль — поддержание трудового ритма путем отправки ритмически организованных сигналов. Универсальным переносчиком таких сигналов в условиях Земли мог быть только звук. Действительно, человек может слышать звуковые сигналы независимо от того, есть ли у него время отвлечься от текущей операции и взглянуть на других; звук может почти без изменения распространяться на большие расстояния; он весьма информативен: гибкое средство, допускающее подстройку параметров в широких пределах; наконец, похожие звуки могут издавать почти все люди. Именно поэтому звуковые сигналы вплоть до XX века оставались чуть ли не единственным средством синхронизации деятельностей в реальном времени, а кое-где не утратили этой своей функции и по сей день.
По-видимому, первым источником осмысленного (то есть не сводящегося к шумовым эффектам) звука служил человеческий голос; специальные инструменты для звукоизвлечения появились позднее и поначалу просто имитировали голосовые интонации. Размежевание поэзии и музыки во многом связано с появлением письменности и началось лишь в ранней античности; еще долго они были взаимозависимы — а поэтов по традиции называют певцами...
Однако пути поэзии и музыки все же разошлись — и это не случайность. Лишь в очень примитивных формах они подобны по своей эстетике. Музыка развивалась через абстрагирование техники звукоизвлечения, выделение типовых интонаций и формирование интонационных систем. В поэзии интонация никогда не перестает быть интонацией речи, чисто языковым явлением, дополняющим и уточняющим слово, а не заменяющим его. Это на абстракция физического звучания, а абстракция способности звука служить общению. Именно в этом качестве поэтическая интонация будет становится источником и основой любых других выразительных средств. Абстрагирование от обыденной речи, обслуживающей повседневную человеческую деятельность, произошло здесь путем отделения речи от собственно говорения, от звука, — превращения ее во внутреннюю речь. Психология давно обратила внимание на внутреннюю речь как необходимое промежуточное звено между коммуникативной речью, говорением, и человеческим мышлением, не совпадающее по строению и функциям ни с тем, ни с другим (Л. С. Выготский). Однако традиционно считалось, что внутренняя речь лишь опосредует движение от мысли к слову и наоборот — что у нее нет самостоятельного психологического значения. Такое представление плохо согласуется с идеями сознания, самосознания и разума, предполагающими подвижность границ, постоянное перетекание внутреннего во внешнее, их взаимное отражение, представление одного в другом, многоуровневость. В деятельности и общении людей внутренняя речь играет важнейшую роль, и вполне может выходить на первый план. Например, друзья или влюбленные понимают друг друга "с полуслова" — они находят глубокое удовлетворение в разговорах "ни о чем", их общение часто выглядит для постороннего чистой бессмыслицей, полнейшей глупостью. Однако это лишь очень поверхностное впечатление — вызванное значительным отличием строения внутренней речи от речи внешней и несводимостью одного к другому; общение на уровне внутренней речи может использовать внешнюю речь в качестве носителя, организуя ее по своим собственным законам. В искусстве внутренняя речевая деятельность и соответствующий ей уровень общения представлены поэзией.
Я полагаю, что материал поэзии — язык в форме внутренней речи. Из этого (далеко не самоочевидного) положения вытекают и основные принципы теоретической поэтики, и многие практические приемы, осмысление которых нам еще предстоит.
Для начала, конечно же, надо бы послушать, что говорит по поводу внутренней речи современная наука. И тут мы с удивлением обнаруживаем, что с 1934 года, когда идею ввела и обосновала фундаментальнейшая книга Выготского Мышление и речь, на эту тему не появилось ни одного серьезного исследования! Более того, представления о внутренней речи в буржуазной психологии и лингвистике деградировали до уровня XIX века, и спрашивать, собственно, не у кого. То есть, придется по крупицам подбирать что дают — и дальше думать своей головой...
В советской психологии внутреннюю речь обычно трактуют как разновидность внутренней деятельности, во многом аналогичную внешнему речевому общению — с той разницей, что во внутренней речи человек разговаривает не с другим человеком, а с самим собой. Такая направленная на себя речь — необходимое промежуточное звено от слова к мысли. Появляется она в раннем детстве (на шестом или седьмом году жизни), за счет превращения внешней ("социализированной") речи в так называемую эгоцентрическую речь (пока еще внешнюю, но больше для себя, а не для других), которая постепенно меняет свое строение и в конце концов уже не нуждается во внешнем звуке, превращается в речь внутреннюю. Эгоцентрическая речь у детей характеризуется тремя важными обстоятельствами: во-первых, она возникает в коллективе, когда есть возможный собеседник в пределах досягаемости — и можно сделать вид, будто разговариваешь не с собой, а с ним; во-вторых, сохраняется иллюзия понимания эгоцентрической речи другими; наконец, для эгоцентрической речь крайне важна опора на слово, возможность (хотя бы воображаемая) высказаться вслух. Если ребенок оказывается в ситуации, когда он не чувствует партнера, когда его некому услышать и не на кого влиять, эгоцентрическая речь возникает реже и быстро вырождается, а умственное развитие ребенка замедленно.
Поскольку непосредственное изучение внутренней речи не представляется возможным, о ней судят косвенным образом, на основании наблюдаемых особенностей эгоцентрической речи и их эволюции. Здесь выделяют ряд признаков, которыми должна, по предположению, обладать и внутренняя речь:
1. Редукция грамматики. Различные словоформы сводятся к одной, упрощаются предложения, исчезают предлоги, связки и иные служебные слова.
2. Редукция фонетики. Качество отдельных фонем уже не имеет значения, важны только общие интонации. Во внутренней речи остается лишь идея звучания, а не звучание как таковое.
3. Опора на смысл. Значения слов расплываются, одно слово легко заменяется другим, имеющим иное, а иногда и совершенно противоположное значение.
4. Агглютинация. Построение фраз не требует грамматических средств: слова соединяются непосредственно, перетекают одно в другое, склеиваются.
5. Переливы смыслов. Несколько смыслов у каждой фразы, их взаимовлияние и перетекание одного в другой.
6. Неожиданность и непонятность. Возможны странные на вид последовательности, не увязанные с текущим контекстом, без пояснений, — темы вдруг обрываются, без продолжения.
7. Идиоматичность. Изобилие неологизмов и нестандартность конструкций приводят к возникновению особого диалекта языка, в котором даже обычные слова становятся идиомами.
Уже одно это перечисление показывает, что мысль о поэзии как искусстве внутренней речи — весьма вероятное допущение. Каждый пункт прямо-таки просится в литературный справочник в качестве эмпирически известного технического приема — и на все давно придуманы наукообразные имена академической поэтики ("грекозябры").
Психология предпочитает обсуждать либо внешнюю речь, либо мышление — которое уже и не речь вовсе, и даже не язык. Внутреннюю речь если и упоминают — то лишь мельком, в качестве переходного процесса, как частично свернутую внешнюю речь или недоразвернутое мышление. Однако рассматривать внутреннюю речь как нечто вспомогательное, временное и мимолетное — серьезная ошибка. Превращение детской эгоцентрической речи во внутреннюю речь — вовсе не исчезновение, и не вырождение, а трансформация, интериоризация, индивидуализация, — то есть, рождение еще одного психологического и социального механизма, который обслуживает поведение людей всю сознательную жизнь. Всякую деятельность можно свернуть в действие или операцию — но она развернется в полном объеме при восстановлении исходных условий. Свернутая деятельность становится частью (уровнем) другой деятельности — но она в любой момент может обособиться и следовать собственным мотивам. Поэтому следует ожидать, что внутренняя речь может оказаться вполне наблюдаемой — хотя бы и в качестве надстройки над некоторой фоновой деятельностью, имеющей дело с природным материалом. Такой благоприятной средой для "овнешнения" внутренней речи служит искусство — и в первую очередь искусство поэзии (прежде всего лирической). Разумеется, элементами внутренней речи можно пропитать и прозу, и музыку, и живопись... Но у других искусств собственные задачи — и поэтичность прозы, музыки или живописи всегда воспринимается как дополнительное качество по отношению к собственной выразительности каждого из этих искусств.
Материал поэзии — внутренняя речь. Но как в таком случае возможно общение? Мы же не можем залезть в душу поэта и "считать" оттуда нечто невыразимое! Но всем знакомы другие, куда более разительные примеры: мыслительные процессы еще невыразимее — и однако мы умеем делиться друг с другом своими мыслями, и даже думать сообща! Для этого, конечно, приходится переводить мысли во внешнее действие — а партнеры по общению пытаются восстановить внутреннее движение по его внешнему представлению, знаку. А значит и внутреннюю речь можно передать намеком, характерной организацией обычной, внешней речи — во всех ее разновидностях.
С этого места подробнее. Общаются люди по-разному, и у речи бесконечно много всяческих сторон. И все для чего-нибудь важно — и везде свое искусство. В самом общем плане, замечаем уровень публичной речи (непосредственно направленной на собеседника), уровень внутренней речи (общение с собой) и уровень литературы (синтез публичной и внутренней речи, разговор на публику — но не напрямую, а опосредованно, через намеренно публичный текст). Соответственно, и поэзия предстает то эстрадной декламацией, то переживанием и размышлением, то собранием сочинений разной многотомности. В устной традиции и в литературной поэзии бытует много такого, что к поэзии в собственном смысле слова не относится; выцарапать внутреннюю речь из речевой ситуации или мертвого текста — это еще надо постараться. Кому-то интересно — а другие предпочтут не заморачиваться. Люди не только носители единой культуры — но еще и носители разного рода субкультур, через которые всеобщее иной раз просвечивает очень призрачно, как звезда в тумане.
На помощь опять приходит иерархичность. Внутренняя речь вовсе не монолит: здесь есть свои уровни, разные формы бытия. Каждый уровень внутренней речи по-своему связан с мышлением и внешней речью (устной или письменной). И на каждом своя поэзия. В результате почти каждый (даже не очень культурный) человек способен не только воспринимать поэзию как поэзию — но и воспроизвести ее как внутреннее движение. Пусть примитивно, поверхностно, — но всегда есть принципиальная возможность окультурить грубую душу, одухотворить плоть. Роль поэзии в этом деле трудно переоценить.
Одно из очевидных направлений развертывания иерархии — наиболее общие (общественные) функции речи: с одной стороны, это просто сообщение, ведение в общий контекст; другая сторона — побуждение к действию, предложение включиться в деятельность; где-то в глубине — собственно общение, интимность. В зависимости от преобладания того или другого, получаются различные типы языкового поведения. Каждый из этих уровней общения может быть свернут: сначала это обращение к воображаемому (обобщенному) собеседнику — потом разговор с собой, — и в конце концов речь становится мыслью, а собеседником — весь мир.
Речь, как и общение в целом, представляет собой некоторую внешнюю деятельность, и в этой иерархии есть уровни восприятия (движение извне внутрь), речения (движение изнутри наружу), и осмысления (субъективное представление речевой ситуации). Когда мы что-либо слышим (даже от себя) — это, как минимум, надо "закодировать" собственными движениями, перетащить снаружи внутрь. Чтобы чего не упустить — стараемся притянуть сразу все особенности: материальную сторону речи (тембр, высота голоса, интонация, темп и т. д.), языковые структуры (фонемы, слова, фразы, речения, контексты), поведение говорящего, значения и смыслы в рамках текущей деятельности, общекультурные интерпретации... Потом (в логическом, а не хронологическом плане) все это как-то варится внутри, а когда пора высказываться — наши соображения приходится опредмечивать в звуках и знаках.
Первое погружение общения внутрь — проговаривание про себя. Мы представляем себе собеседника — что-то ему говорим, и воспринимаем предполагаемые реакции. С одной стороны, это уже внутренняя речь (поскольку живого собеседника может и не быть) — но говорим-то мы все же не себе, а кому-то! В какой-то мере этот уровень присутствует в любом общении, поскольку воспринимаем мы собеседника не таким, как он есть, а тем, чем он должен быть по нашим представлениям; мы искренне заблуждаемся — а потом удивляемся, когда что-то пошло не так... Оставаясь наедине с собой, мы готовим себя к публичной жизни, проигрываем разные возможности: театр одного актера и одного зрителя. Такую, самую поверхностную разновидность внутренней речи можно было бы назвать драматической речью, первичным снятием публичности.
В принципе, на этом уровне уже можно творить — так сказать, делать стихи. В общелингвистическом плане, драматическая речь характеризуется рефлективностью — повышенным вниманием к мелочам. Когда мы репетируем будущую речь — мы заботимся не только о содержании, но и обращаем внимание на способ подачи, корректируем выражения с учетом предполагаемого восприятия. Поэт сам себе режиссер — и ему важно все: фразировка, лексика, интонация, темп, — и возможные внешние воплощения требуют вполне конкретных жестов, тембров, и даже пространственного расположения (включая позы слушателей или разметку страниц). Драматическая речь опирается на нормативный уровень языка — но доводит его выразительные возможности до крайности.
Близость внутреннеречевого театра жесту и артикуляции роднит поэтические грезы со сновидениями. Лично для меня сон — кусок творческой мастерской; иногда во сне приходит что-нибудь почти готовое, и остается только записать, внешне оформить. Иногда сон дает лишь общую идею, или яркий образ, — который заставляет работать дальше, развивать тему, доводить до завершенности. Вероятно, многим поэтам знакомо нечто подобное.
Изначальная экспрессивность драматической речи облегчает задачу поэта: сама форма выражения подсказывает слушателю или читателю, что это не просто так, а именно стихи — и воспринимать их надо творчески, воспроизводить внутри себя — восстанавливая тем самым внутреннее движение, приведшее к их рождению. Но эта мнимая простота может также создать иллюзию понятности и доступности. Поэзия сводится к форме, спектакль ради спектакля. К сожалению, большинство учебников поэтики не идут дальше этого уровня. Начинающие поэты ограничиваются комбинаторикой форм, примитивное восприятие требует упрощенной лубочности, скандирования, легкости образа — или, наоборот, откровенной зауми. Эффектность сводит эффективность поэзии на нет. Вместо серьезной работы духа — пошлый ширпотреб. Поскольку же внутренняя речь — переход от действия к мысли, ограниченная драматической речью поэтическая культура порождает столь же мелкое, формальное мышление.
Но есть и более глубокий уровень внутренней речи, на котором артикуляция и жест снимаются — свертываются во внутреннее состояние, в абстрактную схему. Красочность и театральность уступают первенство обобщенным представлениям, своего рода сценарию, "нотной записи" предполагаемого действия. Сценические персонажи превращаются в символы, знаки, роли, формальные позиции участников общения. Драматическая речь становится схематической.
Устройство схематической речи значительно отличается от строения как внешней, так и драматической речи. Разумеется, всякий сценарий придется как-то воплощать — но любая схема не только допускает, но и предполагает существование самых разных инсценировок. Если в драматической речи доминирует форма — здесь на первый план выходит содержание. В поэзии это часто проявляется как примат "твердых форм": гекзаметр, сонетность, октава — не отвлекают внимания, и можно сосредоточиться на потоке дум или видений. Такой "крупноблочный" стих — основа эпической поэзии, с ее "типовой" образностью.
Поскольку содержание общения привносится извне, из жизни, в рамки сугубо языковой нормативности схематическая речь не вписывается. Обобщенность идеи требует условности языка. В науке для этого изобретают специальные языки: математические и химические формулы, радиотехнические схемы, алгоритмы... Поэт вынужден пользоваться формами естественного языка — но он вправе расположить их особым образом, чтобы намекнуть на скрытые под видимой (и слышимой) оболочкой содержательные пласты. Нетривиальность в том, что схематическая речь очень индивидуальна, и у каждого по мере взросления складывается свой внутренний "словарь", набор ролей, — это его внутренний мир. А взаимопонимание возможно только в общем культурном контексте. Роль такого контекста может играть художественное направление, стиль, школа — или биографические сведения. По сути дела, принадлежность субкультуре (место в истории) — это дополнительная (внеязыковая) информация, заранее настраивающая восприятие на схематику, характерную для конкретной социальной категории. Драматическая речь в поэзии общедоступна; напротив, символизм не может (и не должен) быть понятным для всех без исключения. Попытки навязать читателю видения автора приводят к неумеренной нарративности, назидательности, резонерству... Собственно поэзия — на этом заканчивается.
Творческое отношение к схематике требует иных акцентов в общении: задача автора не поведать о чем-то, а растревожить душу, побудить к самостоятельному творчеству. Пусть читатель никогда не угадает авторскую идею — он подставит на ее место нечто столь же полновесное, достойное стоять рядом с гением, — то есть, по сути, высветится еще одна грань гениальности. Автор об этом не думал — но в его поэзии оно есть. Поэт становится провидцем и пророком помимо своей воли. Почему так? Да потому что само возникновение уровня схематической речи связано с развитием культуры в целом — и индивидуальной культурности. Общественная необходимость воспитывает поэта так, чтобы он ее выражал и передавал другим. Поэт — орудие человеческой истории. Потому великие поэты в ней и остаются.
Но даже если не светиться в учебниках и не метить в гении, поспособствовать духовному прогрессу — первейшая поэтская обязанность. Дело нехитрое: достаточно не там поставить запятую (или не поставить там) — и возникает внутреннее напряжение, формальный конфликт, разрешать который попавшему под стихи читателю придется самостоятельно. Мы в ответе за свои творения. Изобилие небрежных поэтов приводит к столь же небрежному восприятию: либо снисходительно простить чужие странности, либо лишний раз позлопыхательствовать на тему "неточностей", либо споткнуться — но пройти мимо. Вникать в суть, гадать о причинах... — зачем? Сообщества распадаются не родившись.
Когда все же удается найти внутреннее единство, появляется чувство свободы, независимости от языковых форм. Мы можем разговаривать обрывками фраз, без всякой грамматики, с каким угодно произношением... Так бывает в неформальном общении; так устроена и внутренняя речь. Когда мы уже вместе, в одном контексте, нам незачем каждый раз явно на него ссылаться — достаточно сразу выложить суть. Это свойство речи называют в предикативностью. Пока мы живем в поэзии — приходится лишь надеяться, что личный опыт автора отвечает чему-то разумному, общему и важному для очень разных людей. Когда удается — поэт говорит от лица всего человечества.
Чтобы это почаще удавалось, продолжим углубляться внутрь субъекта. Культурная обусловленность схем постепенно доходит до такой степени, что внутреннее движение уже не принадлежит субъекту, а выражает нечто объективное, обезличенное. Такое отражение объективной реальности в субъективных формах, в психологии Выготского, называется предпонятием; с точки зрения искусства поэзии — это и есть художественный образ, синтез символичности и ролевой игры. Если такие глубинные образования объединить извне, следуя общепринятой норме, — получится понятийная система, и предпонятие станет понятием, элементом мышления. Но как внутренняя речь поэтический образ принадлежит субъекту и с другими образами связан неоднозначно: иерархия образов прежде всего отражает личную историю субъекта, а не историю общества в целом. Строение этой иерархии не вполне произвольно, поскольку речь идет о взаимосвязи вполне реальных деятельностей. Однако связь предпонятий неустойчива, образы как бы перетекают друг в друга, группируются по случайным признакам. Поэт не знает, почему именно этот образ привлек его внимание — и каким будет следующий; для него это лишь игра воображения, поэтическая прихоть... Поскольку же сами образы оказываются удивительно реалистичными — возникает иллюзия данности "свыше", представление о "внутренних голосах", об индивидуальном "гении".
Конечно, мы не сможем никому показать эти внутренние картинки. Но они заставляют нас предпочитать одни элементы схематической речи другим — и выбирать вполне определенные выразительные средства. За счет этого неустранимого влияния на речевое поведения образ "всплывает" из субъективной глубины и воплощается в поэзии. Всеобщее содержание образа позволяет самым разным людям внутренне откликаться на него — даже если символизм стиха остается вне восприятия.
Иерархия внутренней речи допускает различные направления развертывания, и ее уровни отнюдь не изолированы друг от друга. Взаимопроникновение драматической, схематической и образной речи — обычное дело; между любыми двумя уровнями — сколько угодно промежуточных. В идеале, хорошо развитая внутренняя речь развертывается сразу на всех уровнях, и творения поэтов будут нести на себе отпечаток этой сложности и многоликости. Как правило, большие мастера интуитивно приходят к такой работе над стихом — в школе этому не учат.
Разумеется, предпонятия (образы) не обязательно возникают только лишь как внутренняя речь: любое искусство порождает образы соответственно своему материалу. Поскольку обыденное сознание не отделяет один уровень рефлексии от другого, мы говорим, что музыкант мыслит звуками, художник — линиями и красками, архитектор — пространственными формами и т. д. Конечно, настоящая мысль тем и отличается от искусства, что в ней сняты все внешние определенности образа: мыслить можно только "мышлением", в соответствующих ("логических") формах. Однако на уровне предпонятий внешние проявления оказываются почти случайными, несущественными: они лишь придают образу определенную окраску, "историческую память", — а характер внутренней деятельности здесь практически одинаков для любых искусств, и одно легко может переходить в другое. Другое дело, что каждый автор развертывает синкретизм образа в нечто обозримое в соответствии со своими творческими навыками — средствами разных искусств. В образе есть все — но на первый план выходит одна из сторон, будущий (или исходный) материал.
На этом основании можно уверенно судить, что считать поэзией, а что следует трактовать как-то иначе. Если внешняя деятельность (создание произведения искусства) так организована, что восприятие ее продукта навевает иерархию образов в форме внутренней речи — это однозначно поэзия. Даже если мы вообще ничего не говорим и не пишем. Может такое быть? Может. Хотя бы потому, восприятие искусства культурно обусловлено, и если моя культура позволяет мне усмотреть поэзию в танце, в архитектуре, в голографическом "перформансе", в математической формуле, или в виртуальностях компьютерных сетей, — я реально услышу речь там, где ее никогда не было, — и быть не могло, — и даже не предполагалось. С другой стороны, поскольку язык пропитывает все без исключения сферы человеческой культуры, образы любых искусств легко обрастают языковыми ассоциациями — и могут становиться внутренней речью. Отсюда поэтичность как характеристика искусства в целом.
Еще раз подчеркну: язык и речь — вещи разные, и даже где-то противоположные (как уровни одной иерархии). Не всякая игра словами имеет отношение к поэзии. У каждого искусства особый материал — а значит, и художественные задачи. Однако не будем забывать об универсальности рефлексии: в конечном счете, всякое искусство — один из уровней общения. Значит, на какой-то стадии развития в нем неизбежно возникают универсальные формы — и оно становится языком, расширяет возможности речи. В том числе внутренней. Приобщиться к поэтике химического анализа или конструирования радиотехнических устройств не каждому дано. Современное человечество застряло на уровне разделения труда — когда восприятие искусства резко отделено от художественного творчества. Даже в рамках одной страны не все понимают всех. И мы возвращаемся к проблеме перевода.
Теоретически, оно элементарно: берем стихи на одном языке, развертываем иерархию внутренней речи, — потом представляем ее средствами другого языка. Конечно, поэзия — всегда речь, и потому существенно зависит от языка. Следовательно, "точного" перевода не бывает. С другой стороны, все-таки речь внутренняя, свернутая и обобщенная, — и относительно независимая от языка. Значит, существует хотя бы принципиальная возможность перенести поэзию на иную культурную почву, в другую языковую среду. Остается начать — и кончить...
Но художественный перевод поэзии — это труднее трудного, почти невозможно. Трудности, как минимум, двоякого свойства: различие материала (особенности речевого поведения) — и различие культур. Можно, например, ограничиться уровнем драматической речи и соблюсти внешний облик — и даже где-то намекнуть на звучание оригинала... Такая работа по-своему важна: мы вводим одну культуру в контекст другой, вырабатываем установку на поэтическое восприятие. Как справедливо заметил один знакомый турок, сегодня для большинства европейцев турецкий музыкальный фольклор — все равно что вопли кошки, которую дергают за хвост. Чтобы воспринимать это как музыку (да еще и с глубоко лиричным текстом!), надо перестроить слух, уйти от заложенных с детства шаблонов. Точно так же, первичное приобщение к чужой поэзии должно пройти через этап простого изображения, почти подстрочника, псевдостиха.
На "культурном" полюсе — различие типов образности у разных народов или социальных групп. Уровень схематической речи, как уже отмечалось, относительно прост: символику одного языка несложно ввести в контекст другого напрямую: сначала как экзотику, потом в качестве модного увлечения, — а там недалеко и до привычных ассоциаций... Но предпонятия — существуют только в рамках своей культуры, в ее речевой специфике. Тут надо знать не только, как у них что-то там делается и происходит (или происходило — если речь о другой эпохе), но то, как они про это говорят (соответственно — говорили). В порыве просветительства возникают жуткие монстры: официальные ("научные") переводы и комментированные издания. Чтиво тяжелое. Кому не надо по долгу службы — такое читать не будут... За тысячи лет накопились океаны комментариев по поводу Гомера, или Эсхила; их поэзия безнадежно тонет в этой пучине (или: в этом болоте?). С другими, даже не столь древними авторами (Шекспир, Пушкин, ...) — не легче. Особенно тяжело там, где стихи приспосабливает для своих нужд религия: понять поэтику Дао-дэ Цзин, Ригведы, библии или корана, может лишь далекий от всякой религиозности человек.
Как быть? Минимальная этнографическая осведомленность безусловно необходима — иначе дырка на месте образа, и ноль искусства. Читая Пушкина, мы неизбежно вспоминаем школьные уроки истории; кто плохо этому учился — Пушкина уже не читают. Классика европейской поэзии — это не только национальная, но еще и античная история. Часто бывает, что случайное знакомство с какой-нибудь черточкой старины — начисто меняет отношение к хрестоматийным стихам. Возникает неожиданно яркий образ. Но, как бы ни культивировали мы широкую эрудицию, полностью погрузиться в другой мир невозможно. Знания неполны. Чувства принадлежат иной душе. Так что же? — будем довольствоваться бледным эхом былого величия?
Посмотрим с другой стороны. Поэзия — это не только текст, это речь, живое действо. Она должна быть к кому-то обращена и кому-то что-то говорить. В общении важны все без исключения. Без встречи индивидуальностей нет и общения как такового. Вклад читателя (или слушателя) — соизмерим с вкладом поэта. Плох тот автор, чьи творения не побуждают к творчеству. Гений творит на века: он говорит с многими поколениями, и каждое поколение обогащает поэзию, выявляет глубинную образность, для которой пришло время, нашлось место. Значит, наше приобщение к мировой классике просто обязано чем-то ее обогатить!
Вот тут-то и кроется исток и сути художественного перевода: это всегда творческая интерпретация, раскрытие того же с другой стороны. Иначе — какой смысл? Чрезмерно точные переводы плохи именно своей дотошностью. Много совершенства — вредит совершенству. Парадокс: перевод должен быть оригинален. Чтобы хотелось с него переводить на язык оригинала. Неточности такого перевода — достоинство и великое благо. Как родинка у красивой женщины — делает ее еще милее.
Переводчик — героическая личность. Иерархию поэзии он умеет соединить с иерархией способов перевода. Многие поэты так или иначе перекладывали чужое искусство на свою речь. Но это не перевод, а, скорее, художественный отклик. Поэт говорит от своего имени. Переводчик — играет роль поэта.
В качестве предпосылки — проникнуться духом оригинала, присмотреться к переливам смыслов, традиционной и авторской символике, поиграть речевыми формами. Переводить поэзию с подстрочника — все равно что пытаться высидеть вареное яйцо.
Следующий шаг — представить себе, как бы стал говорить автор на языке перевода. Что лично ему приглянулось бы там, где он никогда не был. Как бы он выбирал темы и подбирал под них характерную интонацию. А как только такой виртуальный автор поселился в нашей поэзии — формулы внутренней речи получат новое внешнее выражение, соответствующее духу и строю языка перевода. Вроде бы, то же самое — но иначе. Даже стилизация, внедрение элементов языка оригинала в перевод, в мастерском исполнении становится не просто смешением — а обогащением и развитием языка.
Перевод — дело творческое. Заранее ясно, что чем-то придется пренебречь, что-то добавить... Важен общий настрой, стройность иерархии внутренней речи. В меру подражания — и умеренность преображения. Главное — сохранить поэзию. Не чужого, а своего языка. Не отступая при этом от духа оригинала. Слишком вольный перевод — лишь вариация на тему. Тоже род искусства, но другой.
В музыке аналог перевода — переложение. Другой состав — это другое прочтение нотного текста, и его адаптация, творческое развитие той же идеи. В джазовых вариациях меняется вообще все: мелодика, гармонии, оркестровка... Но мы узнаем тему. Точно так же в хорошем переводе мы слышим оригинал. Даже если умеем читать в оригинале.
Переводить прозу тоже надо уметь. Но прозу делают на другом материале, который по сути своей документален — исторически устойчив. Картины одной жизни логично представить картинами другой. Не всегда легко найти соответствие. Но и для оригинала, и для перевода, — не столь важно, как это звучит, — важно, как выглядит. Там же, где интонация действительно важна — проза проникается поэтикой, и переводить придется внутреннюю речь. Однако в целом проза — факт языка, а не речи. А язык — это и есть устойчивость, универсальность в общении.
Со стихами сложнее. Поэтика опирается на завуалированные языковые взаимосвязи, она сплошь в намеках. Но именно здесь язык все время меняется: иногда несколько раз на памяти одного поколения. Даже ближайшим потомкам не дано прочувствовать гениальность поэта — если, конечно, они не столь же гениальны. Для большинства стихи поэтов прошлого сугубо формальны: всего лишь текст, вырванный из культурного (в частности, литературного) контекста. Если на то пошло, изучать культуру другой эпохи мы можем именно потому, что эпоха — другая. Намерения автора — только догадка. Отсюда многочисленные (и часто несовместимые) толкования стихов в пределах (вроде бы) той же языковой среды. Разумеется, как бы ни обнажали мы корни той или иной формы — она от этого не оживет. Подобная эфемерность присуща и другим видам искусства — но в поэзии достигает крайнего предела, что делает стихи искусством особого рода — так сказать, кузницей будущего. Поэзия дарит жизнь новшествам языка — и тем самым уничтожает самое себя.
Возможно, это не так уж плохо. Нельзя возродиться, не пройдя через смерть. Поэт испепеляет себя в собственном пламени. Но для людей это становится поводом прислушаться, заинтересоваться — и вместе расти.
Комментарии
12 Нечто похожее прослеживается и в других искусствах — например, в музыкальном исполнительстве, или в театре. Как бы ни старались профессионалы воспроизвести особенности первоначального исполнения (мода на "аутентичное" искусство), они заведомо не могут отрешиться от технических навыков (и образа мысли) сегодняшнего дня, и любая попытка "заглянуть" в прошлое обречена на провал. Но это и не нужно, поскольку наша задача не жить прошлым, а строить будущее.
13 До сих пор люди, говорящие на разных языках, объясняются жестами. Развитие речи у детей также начинается с жеста, и первые слова-фразы строятся именно как голосовые жесты.
14 Вполне возможно, что когда-то существовала и своего рода жестовая литература, театрализованное действо, передающее то, что впоследствии стало достоянием слова.
15 Каждый может проверить это на себе. Современному человеку все еще приходится делать многие вещи первобытными способами: вручную вскапывать огород, шить без швейной машинки, обтачивать куски металла напильником — или просто передвигаться пешком на значительное расстояние. Стоит поймать ритм этих монотонных занятий, подчеркнуть его напеваемой про себя песенкой, или просто счетом, — становится значительно легче, и работа психологически быстрее подходит к концу.
16 Отголоски этого можно видеть в склонности людей собираться вместе для работы: каждому из них легче делать свое дело, когда он видит, как другие работают рядом — даже если их занятия никак не связаны между собой. В частности, когда все работающие делают одно и то же, обычный (и весьма эффективный) прием — синхронизация по кому-то одному, ориентировка на "ведущего".
17 Особенно в низших деятельностях — как, например, строевая подготовка в армии.
18 Нечто подобное можно было бы сказать о традиционном стиле фламенко, и о манере "пения вразнобой" в русском фольклоре.
|