Inferno

Кошмар Кошмарович Кошмарский не отличался красотой. По правде говоря, он вообще ничем не отличался. И в школе не был отличником, и в труде без премий или наград... Даже выпимши вел себя тихо, и вспомнить потом было нечего. Но была у него одна весьма примечательная привычка, о которой он никогда никому не рассказывал...

Тоже, между прочим, дело обыкновенное. Если копнуть — у каждого за душой найдется нечто не совсем публичное, эдакий кусочек интимности, о котором не догадываются ни начальники, ни даже наиближайшие родственники, включая временных и несостоявшихся. Кто-то не прочь подглядеть в случайное окно — кто-то втайне рад, что за ним подглядывают; одни увлекаются душевными фенечками — у других просыпается аппетит, когда воротит с души. То есть, вовсе не по приятности, и не пользы ради. Но так уж заведено — а природа сумеет взять свое.

Так вот, Кошмар Кошмарович имел обыкновение бродить по чужим снам. Каждую ночь — а при наличии досуга и днем, — Кошмарский уединялся в безопасном месте, закрывал глаза, — но вместо того, чтобы отсмотреть очередную серию персональной банно-прачечной оперы, без малейшего повода оказывался в совершенно незнакомой, иногда сильно пересеченной местности, с пиками возможных восторгов, безднами предполагаемых потерь, путями ухабистых надежд и слякотью благонамеренных забот. И там на него вдруг падало вдохновение: он совершенно преображался и начинал творить чудеса... Да так, что спящему становилось жутко, совершенно невмоготу, — а просыпаться нельзя: по сюжету, оно еще страшнее! Мучится народ, скрежещет зубами, потом исходит, стонет, кричит во сне... Но этим только раззадоривает Кошмарского, подвигает на штуки побеспощаднее.

От одной жертвы к другой — сколько их за ночь наберется! Невидимые крылья легко переносят из города в город, из страны в страну, с континента на континент... Иной раз попадал в нечто вовсе неземное, чему у людей и названия-то нет. Кошмару все возрасты покорны, он готов щедро одарить каждого, не взирая на пол, должность или происхождение, — и даже тех, у кого ничего такого вообще не было, и быть не могло.

Опять же, не то, чтобы по злобе, от усталости или неприятия мирских сует. Нет, ничего личного, чистейшей воды альтруизм. Ни удовольствия, ни радости: так, работа как работа, буднично и без спешки. И то верно: сонный никуда не сбежит. Хочешь, не хочешь — изволь отведать свою порцию.

По возвращении Кошмар Кошмарович становился все той же невзрачной тенью, незаметно скользил меж тел и дел, и никогда бы не опознал ночной добычи, доведись им встретиться лицом к лицу. Да и встречные, как правило, не задерживали на нем взгляда. Лишь изредка кто-нибудь рассеянно упрется глазами в ходячую нелепость — а сквозь дымчатость в голове всплывет отстраненное воспоминание, контуры неизвестно чего. Цепенеет человек, трогают сердце холодные пальцы, — потом тряхнет головой, вернется к обыденности, пробормочет про себя: «Какой кошмар!» — и помчится по жизни дальше, лихо и без оглядки.

Наука, разумеется, все знает. Что откуда взялось, и во что перельется. А он и не возражал: да, это наследственное. Если угодно, проклятие рода. Из поколения в поколение, сотни веков. Когда и где появился первый Кошмарский — сказать трудно. Даже наука в растрепстве: у неандертальцев, вроде, не было... — а уже в античности сколько угодно, даже специального бога к кошмарам приставили. Но по жизни Кошмарский не бог — все как у людей. Родился в обычной кошмаристой семье, каких вокруг охапками; вероятно, своя семья тоже не за горами — и сына, как водится, Кошмаром назовет... В том, что будет сын — никакого сомнения: не может такой пласт мировой культуры запросто взять — и исчезнуть! Это если по науке; самому такие мысли в голову никак прийти не могли — по причине столь же наследственной заурядности.

Бывают, конечно, у рядового обывателя и другие сны. Ими специальные боги заведуют — и бродят по земле, и летают по видениям соответствующие умельцы. Но кошмары-то посильнее будут: стоит Кошмарскому заглянуть на огонек — остальное испаряется с тихим шипением, прочь от умопомрачительных фантазий... А что и привиделось светлого — кошмаром кажется. Кто бы спросил: неужели же один такой? И не найдет ужас на ужас? Вот бы потеха: битва гигантов... Но семейные тайны Кошмара Кошмаровича остаются в тени — и никакого повода для нескромности. От творческого одиночества он уставать не умел; ни с кем делить природный дар не доводилось.

Беспокоило другое. С некоторых пор проверенные трюки начали в каких-то местах пробуксовывать. Не то, чтобы часто: то есть, совсем иногда... Однако даже один раз — уже досадно! Неужели появился-таки настоящий конкурент? Выглядит всегда одинаково: пытается Кошмарский зайти в чей-то сон — и будто не пускает кто... Профессиональная честь не страдает: нет на спящем ни больной гримасы, ни спазмов в конечностях, — и зубами не скрипит... То есть: не такой же умелец, а что-то еще. Но снаружи, ведь, никак не догадаться! Иной раз доведется чуть позже зайти, когда сон приоткроется, — и никаких следов, как обычно остаются даже после безобидной чепухи. Память чиста, сплошная невинность: будто выключили и включили заново. Даже у младенца от снов внутри шевелится, хотя и сплошной сумбур. А тут — звездное небо в ясную ночь. Чем пугать-то? Ну, взорвется звезда... — что с того? она же так далеко! Подмывает растолкать да спросить, что снилось... Жаль, не положено.

Сколько минуло кошмарских поколений — бог весть. Но когда чего-то много — в мешке не утаишь.

Открылось совершенно случайно. Столкнулись на пороге. Он и она — странная такая... Вроде, ничего особенного на вид. Но почему-то вдруг хочется остановиться — и забыть. Обо всем. Чтобы одно мгновение растянулось на долгие века. Этим она и брала, отсюда сила: внутри мгновения ужасам не разместиться — неприступная крепость. Кошмары переживать надо — а у нее переживать не о чем: все уже произошло, и никуда не торопится. Пусть чему-то не бывать — оно же так далеко!

Дамочка улыбалась — и он набрался наглости.
— Привет! Кто ты?
— Меня по-разному зовут. Иногда ошибаются. Но разве это важно? Вот, например, обыкновенное имя: Любовь.
— Зачем ты здесь?
— Я не здесь. Это здесь у меня в гостях.
— А я?
— Пока не знаю. Любви все равно, кто приблудился.
— Но у меня работа...
— Разве? Мне показалось, что мы просто спим.
— Ну, ты мне, вроде бы, снишься... А я тебе нет. Почему?
— Так, ведь, и ты наваливаешься на других кошмарами — а им ответить нечем, не дотянуться до тебя.
— И что теперь?
— Какая разница? Спи. Мы есть, а остальное так далеко...

Робкие сомнения заснули — и Кошмарский уже не пытался собраться с духом, отстаивать и претендовать... На следующее утро завотделом предложил взять отпуск, съездить куда-нибудь, развеяться:
— Плохо выглядите. Лицо не свое. Заслуженная передышка полезна. И Вам, и для дела.

Поперек руководства Кошмарский ходить не приучен — но никуда уезжать не стал: смутно на душе, и ничто не влечет — кроме одного, в чем он не решался себе признаться. Постепенно с кошмарами выправилось, стали находить обычным порядком, — и лицо вернулось прежнее, положенное по работе.

Но былого спокойствия, уверенности и ясности, — уже нет. Шансов снова встретиться с любовью — почти ноль; но она все-таки существует, кого-то увлекает и бережет, — и даже такая, эфемерная возможность перечеркивает самый кошмарный успех. Дошло до того, что начали сниться сны — даже наяву. Будто ходят по миру счастливые люди, улыбаются друг другу той самой, ее улыбкой — и ни малейшего внимания не обращают на кошмарности бытия; более того, жизнь, вроде бы, перестает быть сплошным кошмаром, и едва заметные блестки прекрасных мгновений постепенно превращаются в щедрые россыпи.

Биография плывет сама по себе — и положенный по статусу сын Кошмар все-таки унаследует семейное ремесло, — но и это не в счет, когда есть сны любви: да, все правильно — но как-то уж очень далеко...

Но не будем о грустном. Сколько раз, бывало, покушались на устои! — а до любви так и не доросли. Стращают нас проектами светлого будущего — кошмарнее не бывает; и каждый раз берут верх привычные ужастики — и кое-кому очень нужно, чтобы так было всегда. Пусть будет. На самом деле. Там, где не пишут книжек про любовь.