Что может быть глупее похорон?

Мир в целом — только один, и никуда не денется. Но ни одна из его частных реализаций — не навсегда. То же самое — о единичных вещах, или об отношениях между вещами и людьми. Неживая природа рождает и уничтожает единичное, сталкивая одно с другим внешним образом, независимо от строения самих вещей; в живой природе способ перехода от рождения к смерти встроен в живое тело. Но говоря о человеческой деятельности, которая универсальным образом объединяет все вещи и способы связи вещей, мы, вроде бы, возвращаемся к целостности мира, когда понятия "рождение" и "смерть" просто неуместны. Материя вообще и дух вообще — не в пространстве, и не во времени, — они везде и всегда (хотя и такое представление слишком антропоморфно).

При всем при том, мир не противоположен представляющим его вселенным — он и есть все они вместе взятые, возможность каждой из них. Каждый из возможных миров — развертывание иерархии мира, выделение в нем особым образом организованных вещей. Но тем самым предполагается только ему присущий способ синтеза, восстановления единства — а значит, особые формы разума. Каждая из этих форм — подобна миру в целом: да, это всеобщая, универсальная связь вещей, относительно независимая от их существования; однако всеобщность разума предполагает совокупность всевозможных представлений духа движениями и формами вещей — более того, сами вещи обладают определенностью лишь в отношении к духу, как арена сознательной деятельности, природа. Развертывание иерархии мира — это и есть способ различения природы и духа.

Таким образом, всякое движение духа требует перестройки тел, а природные движения становятся стимулом к развертыванию иерархии духа в ином направлении. И то, и другое — стороны целого, и только вместе дух и его воплощения способны представлять единство мира. Оставьте вещи без изменения — дух испарится, ибо он и есть изменение. Обратно: сосредоточить дух на чем-то одном — значит обездвижить, убить вещь.

По древней привычке (корни которой уходят в предысторию классового общества), люди пытаются привязать свою духовность к органическому телу — свести личность к физиологии и психологии. Любое воздействие на тело — считают воздействием на личность, а смерть организма воспринимается как смерть человека. Совершенно логично, грубый натурализм дополняется верой в бессмертие души и продолжение жизни в ином мире (в частном случае — возврат в тот же самый мир, реинкарнация). Как одно из выражений этого, бытует стойкое убеждение, что даже после смерти тело не само по себе — оно остается телом конкретного человека; соответственно, посягательство на тело направлено и против личности. В этом плане человек радикально отличается от животных, для которых мертвое тело — всего лишь труп, и никакого отношения к бывшему живому существу оно не имеет. Отсюда следует, что существование человека не просто жизнь — к ней добавляется нечто особенное, чего у природных существ и вещей нет. Эту особенность мы и называем духом.

Некоторые впадают в мистику и воображают себе какой-то другой мир, в котором духи (или идеи, формы, способы бытия) существуют сами по себе. Абстрактность такого (потустороннего) существования вынуждает фантазировать также на тему возможности перетекания идей в наш мир, или наоборот. Собственно, этим и занимаются изобретатели и апологеты всяческих религий. Но тем самым оба мира неизбежно объединяются в один; противоположность материализма и идеализма связана, главным образом, со способом отождествления: либо объявить все материей — либо все усматривать в духе. Как обычно, крайности непродуктивны: они просто отказываются от решения вопроса об отличии человека (разумного существа) от всего прочего — заметают мусорную проблему под ковер.

Давайте исходить из иерархичности мира: уровни существования, жизни и деятельности не отделены друг от друга — они неразрывно связаны, и одно может стать другим. В каждом явлении — соединено все: одно и то же в каком-то отношении часть неживой природы, а в другом отношении — вовлечено в метаболизм живых существ, и кроме того может быть связано с человеческой деятельностью, сознательным преобразованием мира.

И тут мы замечаем, что в природе нет ничего вечного — что любая вещь возникает и погибает, пройдя через цепочку взаимодействий с другими вещами. В неживой природе такие столкновения случайны — они зависят не от самой вещи а от взаимного расположения вещей; живое отличается от неживого тем, что путь от рождения до смерти задан строением организма (который, при этом остается также и вещью, подверженной внешним влияниям). Для нас это важный сигнал: наше органическое тело не может жить вечно — как бы ни старались мы продлить его век. Все, что доступно науке, — минимизировать риск поражений извне; это немало — ибо до сих пор значительная часть смертей обусловлена травмами и болезнями, а до естественной смерти доживают считанные единицы. Цивилизация добавила к прежним природным факторам разрушительные силы неразумного общества (второй природы): войны, бытовое насилие, жестокую эксплуатацию; чтобы устранить эти угрозы, придется лечить общество в целом. Но в любом случае, искать телесного бессмертия — направление заведомо бесперспективное; следовательно, вопрос о распаде и утилизации человеческих тел никогда не будет снят с повестки дня.

Казалось бы есть радикальное решение: давайте постановим, что человек смертен — и закроем тему бессмертия навсегда, подобно отказу от вечного двигателя. Да, мы отличаемся от природных образований присутствием духа; но почему не допустить, что и дух не вечен и должен выветриться, уступить место чему-нибудь другому? На первый взгляд, практика подтверждает такой материализм: большинство людей уходит, не оставив о себе никакой памяти — и только некоторые задерживаются на несколько веков, чтобы в конце концов уйти в тень новых гениев и героев. От былой славы остаются пустые имена — но лишь узкие специалисты (или въедливые любители) знают, что совершили Марат, Карл Великий, Боэций или Антисфен, — а про Платона и Диогена в головах только анекдоты; некоторые имена (Гомер, Пифагор, Лао Цзы) оказываются мифами — и на этой почве кое-кто сомневается также в существовании Шекспира, Мольера или кого-то поближе. Делаем последний решительный шаг — и начинаем сомневаться в собственном существовании!

Действительно, а что такое — я? Перечень фактов биографии? Меня не было до рождения моего тела — и не будет после смерти. Тут, правда, уже одолевают сомнения: а что считать рождением? — что считать смертью? Но при любой расстановке границ — странно придавать мертвому телу какое-то особое значение: в нем уже нет меня — и все равно, как с ним поступят. А биография... Набор случайностей. Как у животных и вещей. Все это забывается — и меня в этом тоже нет. Можно отследить траекторию перемещения частицы из точки A в точку B — это взгляд со стороны, и частице все равно, наблюдают ее нет. Замените точки квантовыми состояниями — получится виртуальный процесс, последовательность переходов; какая разница, откуда, куда и для кого? Выходит, людей и нет вовсе — а есть какие-то тела, которым личность приписана от фонаря — как имя, обозначение, порядковый номер в каталоге. Исключительно для удобства.

Чьего? Как ни крути, мы опять перепрыгнули от движения вещей к общественным отношениям. Вещам и животным имена ни к чему. Они нужны людям, чтобы указать место чего-либо в деятельности. Но это место — нечто отличное от имени; по отношению к именам (участникам деятельности) оно существует идеально, как возможность участия; на уровне культуры в целом — это еще и объективный порядок, способ включения. Развертываться эта иерархия может по-разному — но в каждом обращении дух и природа различаются как идеальное и материальное, как разум — и его проявления. В том числе единичные — индивидуальности и личность.

Таким образом, человек как субъект деятельности оказывается также ее продуктом, синтезом природы и духа, явлением культуры. Как и всякий продукт, человек воспроизводится в расчете на включение в деятельность; поскольку деятельность иерархична, на каждом ее уровне материальное и духовное в человеке соединены по-своему. Личность может возникать и меняться вне зависимости от конкретных вещных форм; но точно так же и тела могут иметь или не иметь отношение к личности. Пока они работают в одной связке — человек существует телесно; однако его личность способна сохраняться и после распада тел, как место в культуре — которое материализовано уже не в одном теле, а в совокупности тел, как общее у разных личностей. Имена выходят за рамки биографии, переплетаются с деяниями предшественников и последователей. С другой стороны, тело представляет личность лишь в отношении определенного круга деятельностей — в определенных обращениях иерархии; в других отношениях то же тело способно стать носителем другой личности — вплоть до полного отключения прежних субъектов. Однако органические тела недолговечны; как правило, они даже одну индивидуальность вынести не в состоянии — и личность рано или поздно перерастает свою телесность; сохранение организма все еще возможно — но совершенно бессмысленно, и разумнее отказаться от тела, покинуть его. По мере накопления разумных черточек в культуре, общество неизбежно приходит к идее эвтаназии, добровольного ухода из жизни — ради продолжения (и развития) духовности. Покинутые тела становятся объектом деятельности, перерабатываются в нечто другое. Вероятно, увеличение продолжительности жизни может способствовать многоразовому использованию органики, в качестве носителя разных индивидуальностей; однако более разумным, универсальным решением представляется переход к совместности — сосуществованию разных личностей в одном теле в каждый момент его биологической жизни.

Вековые предрассудки в отношении утилизации органики имеют объективные, субъективные и культурные корни. Объективно, мертвые тела просто мешают живым — и древние избавляются от них путем захоронения, сожжения и т. п.; такие тела, как правило, не годятся в пищу, и даже смертельно опасны, — поэтому каннибализм, скорее всего, появляется позднее, как ритуальное действо. В современном мире бытует то же отношение: с глаз долой — из сердца вон; отдали последний долг — но пусть это будет последний. В субъективном плане, отождествление человека с органическим телом есть одна из составляющих способа производства, основанного на разделении труда, на противопоставлении одних людей другим. Если в людях воспитывают трепетное отношение к телам — это кому-нибудь нужно. Кому? В классовом обществе направляют деятельность господа, и сведение рабов к их телам — прекрасная возможность управлять ими как животными (или вещами). Раб — всего лишь говорящее орудие: не отдельный организм, а орган господской воли, ее воплощение. Чего ради мы будем советоваться со своими кишками или конечностями? — а у некоторых и с головным мозгом отношения сложные... Иногда они бунтуют; можно чем-нибудь ублажить — и эксплуатировать дальше. Органическая (общественная) функция определяет характер обращения господ с рабами — и отношение рабов к себе: некоторых ценят и берегут; от других легко избавляются — вроде стрижки волос и ногтей.

Вещное отношение к телам закреплено и освящено религией. Варианты разные. Так, христианство упирает на сохранение тел (или хотя способности чувствовать) после смерти в целях устрашения: про боль на этом свете знают все — и мало кому хочется, чтобы она длилось вечно; проверить поповские сказочки сложновато — а лишний раз перестраховаться не помешает... Другое погоняло у индусов: вместо сохранения того же тела — человеку впаривают все новые тела, с той же целью: угрожать усугублением телесных мук при непослушании. Состояние полной бестелесности и там, и там — видится как высшая ступень блаженства. Напротив, мусульманский рай не лишен телесных приятностей; по всей видимости, это связано с таким бременем земного рабства, когда народ притерпелся к бедам — и не представляет себе, как может быть хуже; остается заманивать хотя бы пряником. Со временем непосредственно телесные образы сублимируются — превращаются в метафоры; тенденция связана с расслоением господствующего класса, выстраиванием сословной иерархии.

Воспроизводство субъекта воссоздает возможности и намерения в обобщенном виде, как элементы культуры, типовые кирпичики для конструирования новых индивидуальностей. Привычки превращаются в традиции, обыкновения становятся нормой. Новое поколение вбирает в себя и высшие достижения общества, и его уродства. Но даже сознавая нелепость культурных установлений, мы не можем просто отказаться от них и вынуждены продолжать в том же духе — потому что так все устроено. Переход от одной парадигмы к другой на уровне единичного человека — личная драма; для культуры в целом — это революция.

Признавая самостоятельность духа, относительную независимость от возможных воплощений, мы воспитываем в себе разумное отношение к органическим телам; мы свободны — пока мы не позволяем себе опуститься до животности, отвергаем вещное отношение к себе. Классовая культура вбивает в нас идею собственности — культивирует иллюзию, будто какая-то собственность (органическое тело) у каждого есть изначально ("от природы"); но всякое обладание есть рабство — и человек становится рабом собственности, служит своему телу, вместо того, чтобы тело служило ему. В сублимированной форме (на другом уровне иерархии) это может выглядеть и как служение идее.

С другой стороны, и при жизни мое тело мне не принадлежит — это лишь рычаг давления, способ меня использовать, заставить служить чьим-либо интересам. Приучая массы дорожить телами — порабощают их дух. Яростное сопротивление господствующего класса попыткам облегчения страданий, освобождения от мук (не только телесных), предоставления каждому средств для сознательного прекращения жизни достойно и без боли — выражение стремления жить за счет чьих-то смертей, узурпировать право распоряжаться жизнью и смертью — сохранить рычаги управления обществом в своих руках. Принуждать жить — это насилие, способ сколотить первичный капитал, — после чего преимущества при дележке прочего имущества выглядят совершенно "естественно", как выражение природной неодинаковости.

Разум — свобода от природных случайностей и необходимостей. Это целиком относится и к окультуриванию человеческих тел. Человек приручает и одомашнивает животных — использует их в своей деятельности, целенаправленно воспроизводит и видоизменяет. Живой организм выступает не только в качестве объекта — как источник сырья или движущая сила, — но и как продукт, элемент материальной и духовной культуры. Легко видеть, что это ничем не отличается от использования и целенаправленной модификации человеческих тел: человек укрощает дикую зверушку (особь вида homo sapiens) —заставляет ее вести себя не только животным образом. В классовом обществе развитие подчинено воле господствующего класса: людей склоняют к узкой специализации, превращают в органы экономического целого. Общество свободных людей — передает инструментарий строительства плоти в распоряжение каждого, и каждый может неоднократно менять телесные формы, в соответствии с потребностями духа, способами участия в творческом труде.

Человеческие тела — это не мы сами; это то, с чем мы работаем — и может при необходимости как-то изменять, или заменять, — а после выработки ресурса сделать сырьем другого производства, заставить работать на общее благо. Буржуазная пропаганда выставляет такую позицию верхом аморальности — но мы и не собираемся следовать их классовой морали, мы ищем нравственность свободных людей, этику разума. Активное отношение человека к органическому телу — не бог весть какая революционность! Мы испокон веком что-то в себе меняем и подкручиваем: накачиваем мышцы и мозги, стрижем волосы и ногти, заменяем зубы на коронки или удаляем напрочь, отсекаем больные конечности и внутренние органы (в том числе для контрацепции); сегодня умеют менять пол — и рекламируют чудодейственные средства для омолаживания... В конце концов, живой организм (пока он живой) регулярно избавляется от отмерших клеток, заменяя их на новые — для этого не нужно большого ума. Постепенно изменения накапливаются — и где граница? — когда пора говорить о новом теле? На протяжении многих лет и десятилетий считают, что очень непохожие друг на друга организмы — это одно и то же лицо. Сравните тело младенца, подростка, зрелого человека и старика — разница заметна невооруженным глазом! А если еще и какие-нибудь травмы... Можно ли считать, что слепой как личность не отличается от зрячего? прикованный к постели от ходячего? Перенесенные болезни могут существенно влиять на психику — даже не оставляя органических следов. Еще влиятельнее — общественные коллизии, неиссякаемый источник душевных травм. Резкое изменение характера после горького (или вдохновляющего) опыта, перерождение (или возрождение) личности, — типичнейший сюжет художественной литературы всех веков. Внутреннее раздвоение, сосуществование нескольких личностей в одном теле, — тоже не новость, и только из-за классовых антагонизмов, в атмосфере всеобщего отчуждения, это может перерасти во внутренний конфликт.

Наконец, путаница распространяется и на посмертное бытие. Вместо того, чтобы зарыть в землю труп — мы арендуем ячейку для праха в колумбарии; по сути, то, что мы считали человеческим телом, полностью уничтожается и заменяется неорганической материей, смесью химических элементов. Но и здесь есть варианты. Например, труп инженера Дизеля пошел на корм рыбному хозяйству Ламанша — тогда как фабрикант Энгельс предпочел прибегнуть к услугам первого английско�