Сразу оговоримся: личная жизнь Маркса, Энгельса и Ленина нас не интересует. То есть, вообще. Самое большее, она может послужить иллюстрацией каких-то идей — точно так же, как любая другая жизнь.

Проблема в том, что сколько-нибудь продуманных идей на тему любви у классиков марксизма, мягко выражаясь, немного — а у В. И. почти никаких указаний на этот счет (за исключением пары известных писем — да воспоминаний Клары Цеткин, относиться к которым надо с соответствующими поправками). Возможно, где-то имеющиеся тексты не вошли в официальное собрание сочинений — из политических соображений, чтобы не портить лубочную картинку. Что там, за семью печатями, — мы уже не узнаем. После того, как в архивах похозяйничали новые россияне, подлинники скоропостижно испарились, а заведомым фальшивкам, смакующим пикантные подробности, верить никак нельзя. Легче разобраться в наследии пророка Мухаммада или Пифагора — потому что наивные сказки тех лет и близко не стояли с современными технологиями промывания мозгов. В любом случае, придется строить догадки — в том числе, учитывая биографические обстоятельства.

Оснований для очень уж глубоких выводов у нас нет — но и совсем без выводов оставаться не хочется, так что ограничимся хотя бы поверхностными наблюдениями. На их основании складывается (возможно преувеличенное) чувство чего-то трагического — и не совсем правильного. Пробуем разобраться в своих ощущениях — а как оно на самом деле, может быть, уже и не важно.

Сам факт тщательного и упорного избегания разговоров на тему — наводит на мысли. Очень разные. Например, о политической мудрости: не дать врагу развести реальное дело пошленькими дискуссиями. Сделать это на столь щекотливом предмете очень легко — а потом не отмоешься. Об аккуратности на письме — в письмах Инессе Арманд (кому же еще!) [49, 326]:

И ей же [49, 57]:

Нельзя сказать, чтобы сам В. И. всегда воздерживался от скандального журнализма, — лихости ему не занимать! Но разговоры на публику сильно отличаются от внутрипартийных разборок, и без прочных тылов лезть на рожон тов. Ленин не стал бы. Следовательно, если по интимным вопросам наблюдается строго нулевая активность — это неспроста: вероятно, не было той идейной определенности, которой он умел заразить (или подавить) собеседника в экономических и политических дискуссиях. А это уже немало — и (вопреки воле В. И.) приподнимает завесу тайны. Чуяли его идейные противники слабину? Наверняка. Пытались задеть и спровоцировать? Всенепременно. Только напали они не на какого-нибудь слабака — а на человека железной воли и самодисциплины. Который умел ломать переход на личности простым и эффективным приемом: достаточно перевести разговор в область классовой борьбы — и говорить о задачах момента, а не абстрактных материях и смутных идеях. Здесь Ленин в своей тарелке — и спуску никому не даст.

Есть в ленинской журналистике другие запретные темы? Конечно. Сразу же замечаем не менее щепетильное отношение к вопросам религии и этнического сознания. Кое-где все три темы переплетаются: замена церковного брака светским, освобождение женщин Востока... Везде один рефрен: осторожность, избегать остроты, исключительно путем пропаганды и просвещения... Отделиться, отгородиться, спрятаться. Не вмешиваться и не руководить. Пусть оно движется помаленьку — а мы будем впечатлять экономическими успехами, которые, дескать, агитируют сами за себя.

Тут корень зла. Как-то не вяжется с разумностью страусиное зарывание мозгов в политический песок. Разум для того, чтобы активно вмешиваться в развитие мира, перестраивать любые его стороны, окультурить их, вырвать из дикой природности. Но как только мы от чего-то отгородились — мы уже не можем на это влиять, и влиять будут другие, кто не отгораживается ни от чего, а без зазрения совести топит каждую мелочь в грязном бизнесе. Отказ от (хотя бы предварительной) работы над последовательно материалистической философией духа — прекрасный подарок всем, кто спекулирует на "высоких" материях, якобы недоступных разумению простого человека. Всякая подлинно разумная деятельность есть единство материального и духовного производства — и не взлетит коммунистическая мечта на одном крыле. Дух не просто надстройка над материей, не "приложение" к ней — это одна из сторон целого. Он не возникает сам собой, пассивно следуя за движением экономики, — дух надо сознательно производить, как любой другой продукт, — и решительно поворачивать с индивидуалистических тропинок на широкую дорогу планового общественного хозяйства. Иначе производство подомнет под себя частник — а буржуазность духа неизбежно приведет и к перерождению экономики.

Маркс недаром начинал именно с идеологии: не определившись с идеями, в экономике делать нечего. К сожалению, Маркс, решив принципиальные вопросы для себя, не считал возможным особо останавливаться на этой проблематике — и для последователей его открытия так и остались комом сырых заметок, разодранных на цитаты. Развить отдельные положения пытался Энгельс — но крайне неуклюже, в совершенно буржуазном ключе; эта буржуазность во многом передалась и Ленину. Поскольку же на всякие "теории" духовности наложено табу — крайне важная для строительства нового общества (включая формирование нового человека) идеологическая работа искусственно приторможена, и собственно идеологические вопросы подменяются вопросами политическими: вместо борьбы с религией — отношение государства к церкви; вместо борьбы с национализмом — право этнического (а значит, и экономического) обособления; вместо свободной и гордой любви — семейные дела.

Разумеется, свято место пусто не бывает — и там, где нет сознательного отношения к человеческой духовности, стихийно складывается что-нибудь синкретически-эклектическое, по кусочкам надерганное из разных источников, пропитанное предрассудками и личным опытом. Охарактеризовать это интуитивное представление мы можем только опираясь на поступки человека — поскольку он сам не отдает себе отчета в происхождении своих мотивов, но так или иначе следует им. Здесь, к сожалению, приходится залезать в биографию и выносить сор из избы. Не потому, что это кому-либо интересно, — просто другого материала нет.

Что мы знаем? Семья Ульяновых — явление уникальное. Даже с поправками на официозную идеализацию. Удивительно гармоничные отношения в семье не могли не повлиять на мироощущение и образ мысли В. И. Чтобы при таком происхождении возникла идея семьи как первой формы классового неравенства — надо выйти на уж очень убедительные обоснования; а где их взять? Даже у Маркса — лишь смутные подозрения. Энгельсовская апологетика изобретенной им же "пролетарской моногамии" отнюдь не способствует мечтам об ином характере интимной близости людей будущего. Отсюда первый кит ленинской (синкретической) философии духа: противоположность принципиально общественного материального производства (включая организацию быта) — и узко семейного вызревания духа. Полное отделение одного от другого, глухая стена: общество не имеет права вмешиваться в личную жизнь, личная жизнь — частное дело каждого, повод проявить себя и поработать над собой, — но без каких-либо предписаний со стороны. С фантастической (или фанатической?) скрупулезностью именно эта программа претворена в жизнь. Современные знаменитости — поголовно страдают эксгибиционизмом; ленинская семья — бесконечно скромна. Из писем мы узнаем какие-то бытовые детали — но характер интимности, самое большее, прячется где-то между строк. Логический вывод — чрезвычайная важность духовной близости для человека, высочайшая святость этих отношений. Это второй исходный пункт.

Трагедия в том, что при отделении любви от общественной жизни теряется смысл и того, и другого. И приходится соединять две стороны одной личности чисто внешним образом, рационально (рассудочно), а не разумно. Поскольку происходит все это в классовом мире, такое соединение неизбежно принимает форму соперничества — и одно встает над другим. Вместо сотрудничества и взаимопомощи — разделение труда. Дух, отделенный от плоти, превращается в абстракцию, фетиш; близость становится узами. Соответственно, победа любви (которая одновременно есть и ее полное поражение!) означает (в буржуазных терминах) конец карьеры, потерю самоуважения — что компенсируется еще большим замыканием в узком кругу (и духовным тиранством), и так далее, под откос, к нравственной деградации. Противоположность — подчинение личного общественному, когда неспособность любить прикрывают (не обязательно на публику) высокопарными фразами о призвании и долге. Именно сюда качнется чаша весов, когда понимание объективного в культуре уже есть — а о происхождении и роли субъекта никаких понятий. Первичность человека экономического, классового субъекта — третий устой ленинской идеологии в области духа. Так воспитывали советского человека (не путать с обуржуенным отребьем, "совками"!) на всем протяжении коммунистического эксперимента в СССР — пока еще оставались какие-то мечты о неклассовом будущем:

Легко видеть, что обе крайности тесно примыкают к поповщине. Будет это религия "закона" (иудаизм, конфуцианство), "просветления" (буддизм) или "откровения" (христианство, ислам) — принципиальной разницы нет. Суть религии — духовное рабство, подчинение чему-то одному — вместо универсального освоения мира. Это обратная сторона экономического рабства, эксплуатации народных масс господствующим классом. Изначально религиозное отношение к любви закономерно ведет Ленина к "страху божьему", преувеличенным представлениям о религиозности людей (у страха глаза велики!), якобы определяющей их видение мира и мотивирующей деятельность, — и следовательно, к чрезмерной озабоченности по поводу "религиозных чувств". Рикошетом перекос в духовной жизни бьет по "производственной деятельности": религиозное отношение к словам Маркса и (особенно) Энгельса верно подметил главный теоретический оппонент Ленина, А. Богданов. У него, конечно, тоже рыльце в пушку, — и уж лучше догматический марксизм, чем откровенно идеалистические догмы эмпириомонизма...

Но вернемся к семейной жизни. Судя по всему, она выстроена совершенно сознательно, и приоритет дела над чувствами заложен с самого начала. Ленин с малолетства решил стать профессиональным революционером — и никогда бы не пошел на банальный брак по любви. Были ли любовь? Однозначно. Тон писем "дорогой Надюшке" говорит о том, что до последних мгновений отношения в семье оставались нежными, явно выходящими за рамки революционного товарищества. Защищал он свою половину от любых обидчиков с юношеским пылом, заранее всех предупреждал, что она его жена, — и мог с кем угодно поссориться за грубое слово. Но при этом — работа, работа, работа... Никаких поблажек. Не позволить себе обрасти бытом — сохранить предельную мобильность и готовность включиться в борьбу в любой момент и где угодно. Разумеется, никаких детей: это, видимо, входило в семейную конституцию в самых ранних редакциях. Супруги любили гулять, любоваться природой; для них это было редкой возможностью побыть вдвоем, отключиться на миг от классовых битв. Те же прогулки с товарищами — превращались в политические дебаты. Если жить только этим — недолго с катушек слететь; любовь (какая ни на есть) давала прочную опору, возвышалась неприступной цитаделью над всеми штормами.

Можно сказать, что Ленин и Крупская дали миру новый тип любви, выдвигающий на первый план духовную близость, а не только половое влечение или просто симпатию, — и уж конечно не экономические интересы! На границе XIX и XX веков такая любовь рождалась повсеместно — но совершенно так же, таясь от нескромных глаз, — и потому примеров у нас почти нет. Можно вспомнить о супругах Кюри и Лафарг, о Шляпникове и Коллонтай, о любви Кубанева, или Чекмарева... Вторая половина XX века прошла под знаком любви Johnny Halliday и Sylvie Vartan — которая окончательно разделила любовь и семейственность, разрушила вековой стереотип; здесь любовь решительно отказывается скрываться, заявляет о себе во всеуслышание и становится важнейшим элементом общечеловеческой культуры.

И снова о трагизме. Новая духовность вынуждена вписываться в традиционные, буржуазные формы — и большая семья Ульяновых неприятно поражает замшелой патриархальностью: при всем уважении к дамам — явное лидерство мужчин; повышенная значимость родства; подчеркнутая почтительность со старшими; особый статус невестки. Н. К. росла в несколько иной среде, и ей пришлось переступить через себя, чтобы соответствовать и вписаться; она с этим справилась — но налет отчуждения в отношениях с "аборигенами" оставался всегда. Трудно сказать, как оно было на уровне интимности, — но безусловное доминирование В. И. в семье выглядит иногда бездушной жестокостью: одно дело партийная дисциплина — а человеческие отношения таки другое. Опять же, рикошетом все сказывается и на идеологии. Несмотря на все старания "сделать политику доступной для каждой трудящейся женщины" [39, 203], укоренившиеся представления о мужском и женском труде (вместо труда как такового) проскальзывают на каждом шагу. Женщинам предлагается в первую очередь поднимать сферу общественного питания, бытового обслуживания, воспитания и образования... Можно про это говорить возвышенно [40, 193]:

Однако на деле речь всего лишь о переводе "кухни" и "детской" на уровень общественного производства, своего рода индустриализация; дело очень важное — но для женщины не открывает каких-либо новых перспектив, не включает ее в народное хозяйство универсальным образом. Точно так же, в политике основное занятие женщин — бухгалтерия, повсеместный контроль за "учетом продуктов, товаров, складов, орудий, материалов, топлива и т. д. и т. п. (столовых и проч. особенно)" [40, 65]. К этому надо "обязательно привлекать женщин и притом поголовно" [40, 66]. Впрочем, памятуя, что и для мужчин политика сводится главным образов к "учету и контролю" (см. выше о субботниках), — это, вроде бы, уже не выглядит дискриминацией. Однако элементы сексизма вылезают в самой постановке задачи: добиться равенства женщин с мужчинами (а не равенства всех людей, независимо от пола и возраста) [39, 201]

Но почему женщины должны приспосабливаться к мужскому миру, а не наоборот? Опять "догнать и перегнать" [40, 157–158]:

Равенство не для женщин или мужчин. Оно для людей. Думать надо о снятии противоположности полов! Чтобы даже не задумываться о различиях. До тех пор, пока (и в тех отношениях, в которых) в нашем сознании женщины отличаются от мужчин — будет и неравенство. Одним лишь участием в управлении тут не обойтись. Надо реально управлять. Каждый на своем участке общественного хозяйства — там, где важны знание и опыт. А не пустое политиканство [39, 204]:

Такая, вот, политика: на подхвате у мужиков... Вот она, общественная проекция ленинской семьи! Ленин всюду трубит, что [39, 203]

Это заведомая ложь. Политически активных женщин всегда хватало, с древнейших времен (традиции матриархата, родовой строй, царица Клеопатра); средневековье оставило массу примеров настойчивого вмешательства женщин в политику (а что им оставалось делать, когда от всего прочего они формально отстранены?); лишенные избирательного права, европейские буржуазки яростно за него боролись (а это тоже политика!) — но не ограничивались только таким, формальным участием: салоны некоторых дам имели большее влияние на судьбы наций, чем дворцы и парламенты. По-хорошему, надо не тащить людей (женщин или мужчин) в политику, а устранять саму н