Есть вещи, говорить о которых — бесконечно грустно. Уважаемый человек, к мнению которого привык серьезно прислушиваться, местами начинает заговариваться — и делает это регулярно на всем протяжении писаной биографии. Ну ладно — мы тут не гении, и нести околесицу нам в какой-то мере простительно. Но, увы, и светлейшие умы человечества становятся порой проводниками самой реакционной идеологии. Нет, действуют они правильно, сообразуясь с классовым чутьем. Но едва заходит речь чтобы кому-то объяснить — так лучше бы не надо... Разнузданный журнализм еще никого не украшал.

Как   все   догадались,   продолжается   (исключительно   для   внутренних  надобностей)   разбор п(р)олетов нашего любимого Владимира Ильича. На этот раз заострять будем национальный вопрос. И для начала полезно было бы обозначить какие-нибудь позиции.

Первая позиция — единство темы. Даже тем, кому классическая логика не авторитет, полезно таки оставаться в рамках предмета, а не скакать с одного другое без честного уведомления (а иногда и ясного осознания). Собеседник (который не семи пядей во лбу) — запросто может запутаться. Поэтому, скажем, когда обсуждается необходимость перехода от классовых обществ к чему-то совершенно бесклассовому, смотреть на все остальные задачи подобает именно в этом разрезе, выясняя, как меняется их постановка по ходу интересующего нас преобразования. В данном случае — потребуется, как минимум, обсудить происхождение классовых представлений об этнической проблематике — и предложить разумную альтернативу. А не ложиться под суеверия и традиции, которыми известно кто управляет. Другими словами, мы будем говорить, как перестроить национальные отношения в соответствии с идеей разумности — и не подстраивать разум под какие бы то ни было размежевания. Только так можно выявить историческую неизбежность их возникновения или исчезновения.

Другая сторона той же позиции — не привязываться к очевидности и не слишком доверять общепринятому. Все приучены полагать, будто этническая принадлежность дарована каждому от рождения — и впитывается с каждой каплей материнского молока (а у некоторых — его синтетического заменителя). Мы с детства болтаем на "родном" языке, по-особенному едим, — да и внешность выдает происхождение лучше паспорта... Понятно, что попы тут как тут, с подобающими по физиономии религиями.

Так вот, вся эта мишура — вовсе не само собой разумеется, и ставить вопрос о ее формах и содержании мыслящий человек просто обязан. Стоит приглядеться поближе — и от самого понятия национальности не остается камня на камне: ни один из (и никакая совокупность) признаков национальной принадлежности не порождает никаких поведенческих типов — и не имеет ни малейшего отношения к характеристике конкретной личности, никак не отражается на способах ее участия в общественно полезном труде или отдыхе. И тогда уже речь не о национальном вопросе, а об игре на людской неосведомленности в сугубо меркантильных целях. Этнические категории — надстройка над экономическим базисом; следовательно, уместно поинтересоваться, кто и зачем это построил.

И не надо нам хора возмущенных голосов! Солнце тоже по всей очевидности — просто яркая блямба на небе, которая, как раньше говорили, всходит и заходит; а если допустить, что каждый день оно одно и то же (факт далеко не очевидный!), — то кругами бегает (всегда разными). До каких-то пор и такая картина хороша: прогнозируемая регулярность позволяет разумно выстраивать деятельность. Но всему свои пределы! Освоение Вселенной в чуть более широких масштабах тут же выводит на другие модели, которые тоже по-своему ограниченны — но лучше работают в своих предметных областях. Точно так же, стоит выйти в национальном вопросе за рамки буржуазности — причины явлений оказываются вовсе не там, где их положено отыскивать по официальной разнарядке.

Классовая идеология тщательно разводит права и обязанности: господам первое, рабам второе. А на третье — исторический компот, где все вперемешку и концов не найти, — и, вроде бы, так и надо... Историческая заслуга марксизма — исторический материализм, учение о том, что люди не только плывут по течению времен — но и делают их. Не какими-то абстрактными фантазиями — а изменением реальных вещей и связей между ними. Включая собственное отношение к старым и новым вещам. В частности, любые классовые (или этнические) деления — не навсегда, а лишь пока они хоть в чем-то полезны для общественного прогресса — хотя бы в качестве отрицательного примера. Именно этой ереси больше всего боятся правящие круги — потому и стараются замести следы преступлений под ковер.

Но мы устанавливаем еще один принцип: человек — не чурка с глазами, и не животное. Нет, в каких-то отношениях он может вести себя именно так — но для нас это не игра стихий, а повод задуматься, кто и зачем доводит людей до скотского состояния или полного бесчувствия. Потому что собственно человеческое занятие — обустройство мира, искоренение всяческих дикостей, наведение (общественного) порядка. Чтобы всем жилось по-человечески. Такой "искусственный" мир мы называем культурой.

Таким образом, принципиальное отличие человеческого действия от животного (даже при внешней неразличимости) — сознательность, стремление не просто следовать побуждениям или реагировать, а менять мир хоть самую капельку, хотя бы в ближайшей окрестности — или даже только внутри себя, в мечтах. Это отличие мы называем духом — и сразу видим, что ничего такого в неразумной природе нет, и потому любые попытки свести человеческое к чему-либо животному или физико-химическому суть блуждание впотьмах — или подлое шарлатанство в корыстных интересах.

Еще раз: собственно человеческое в человеке — сознательная деятельность, активное преобразование природы, ее окультуривание. Участвуют в этом двое: (природный) объект и (человек как) субъект — а на выходе их синтез, продукт. По логике чуть выше классической — это означает, что у всякого производства всегда вместе две стороны: материальное производство воспроизводит вещи (которые, в принципе, могли бы потом существовать и без нас — но почему-то без нас не возникают) — духовное производство воспроизводит способность человека трудиться, настраивает его на вмешательство в судьбы Вселенной. Однако и то, и другое — сознательная деятельность, и человек намеренно воспроизводит самого себя как часть мира, точно так же, как делает мир частью себя.

Другая сторона принципа деятельности — универсальность. Нет ничего в мире, что нельзя вовлечь в деятельность и превратить в факт культуры. То, что в природе никак не соотносится, — в человеческой деятельности может быть связано, и будет связано. Именно для этого человек и возникает в мире, распавшемся на бесчисленность вещей: наша задача — восстановить единство мира, снять любые различия. Исторический материализм потому и становится требованием устранить всякое разделение труда и следующие из него классовые размежевания, привести человечество к единству. Сразу видно, что преувеличенное внимание к этническому (или еще какому-нибудь) разнообразию с курсом на историческое единство не очень вяжется — и всякое муссирование (в частности) национального вопроса есть уступка классовой идеологии, попытка сохранить зацепки для прочей дележки (коготок увяз — всей птичке пропасть).

Начинается с казалось бы безобидной номенклатуры. В самом деле, если по жизни наблюдаются разные варианты объединения людей, почему бы не обозначить их подходящими словами? Исключительно для удобства последующего обмысливания. Вот и давайте собирательно назовем что-то пока непонятное этносом, а в нем выделим три уровня: общность происхождения, общность традиции, общность быта. Первый вариант возводит этническое единство к древнейшим временам, когда первобытного сознание обращает внимание главным образом на кровное родство, и во многом стихийно складывающиеся этнические группы синкретически вбирают в себя все, что связывает долгое время проживающих вместе людей в рамках единого (достаточно медленно меняющегося) способа производства. Уже сформированная устойчивая этническая общность может сохраняться и при территориальном разделении ее носителей (так называемый "этникос"); так возникают диаспоры разных типов: либо компактные островки внутри других культур (вроде китайских кварталов или русских старообрядцев в Латинской Америке) — либо это индивидуальное чувство этнической принадлежности (независимо от поведенческого соответствия; во многом таковы диаспоры евреев или армян). Есть и смешанные формы (например, у цыган). Такие распределенные этносы могут долго сохранять общность традиции — несмотря на значительную степень ассимиляции другими культурами, вплоть до чисто формального причисления к чему-то очень далекому (вроде бретонцев во Франции, или "афроамериканцев"). Наконец, на третьем уровне мы возвращаемся к компактности проживания и участию в жизни общества в целом, когда происхождение и традиции подчинены новому способу производства, а прежние этнические группы смешиваются и размываются. Так, в Римской империи представители очень разных народов с гордостью называли себя римлянами (и даже воевали за это право) — а все американцы с пеной у рта прославляют свою звездно-полосатую родину. В советской этнографии для этого даже изобрели особый термин: "этносоциальный организм" — и выделяли три исторических типа ЭСО: племя, народность, нация.

Маркса и Энгельса все эти тонкости не особо волновали: на тему возникновения этнических различий они практически не высказывались (за исключением нескольких неуклюжих мест у позднего Энгельса, на уровне пересказа модных буржуазных теорий). Национальный вопрос всплывал по каким-то конкретным поводам, но в целом — как бы вынесен за рамки собственно классовой проблематики, подчинен идеям интернационального коммунистического движения. Нельзя не признать в этом определенной идейной последовательности. Однако в теоретико-философском плане получается, что исторический материализм запущен в серию недоделанным, и отсутствие сколько-нибудь ясных установок по большинству "надстроечных" тем должно было неизбежно привести к внутрипартийным баталиям — и внешним наездам на "тупой", слишком утилитарный коммунизм.

Со всей определенностью национальные лозунги всплыли в эпоху империализма, на фоне интенсивной подготовки стартовавшего в 1914 году всемирного передела награбленного. Тут мы и встречаемся с будущим товарищем Лениным, активно выстраивающим свою команду в дебатах с еврейскими и польскими коллегами. Выступлений в поддержку идеи создания государства Израиль мы у В. И. не замечаем (признавая, впрочем, всю фрагментарность знакомства). Возможность отделения Финляндии и Прибалтики обсуждать незачем, поскольку их государственность воспринималась как уже состоявшаяся de facto. Насчет Средней Азии — одни абстрактные жесты. Зато о праве Польши (и заодно Украины) на самоопределение — тонны материала, так что о теоретической позиции автора в дореволюционный период мы судим исключительно по этим образцам.

Попробуем вкратце резюмировать.

1. Ленин (вслед за Энгельсом) признает, что капиталистические нации — исторически новое явление, связанное с возникновением нового способа производства, для которого характерны концентрация производства и возникновение крупной промышленности — а с другой стороны, всеобщее разделение труда, включая международное. Именно укрепление экономического единства огромных территорий делает их население также этнической общностью; при всей пестроте местных укладов — которые уже не играют определяющей роли в экономике.

2. Поскольку централизация экономики разрушает традиционный уклад жизни многих народностей, они воспринимают формирование нации как этническую сегрегацию, ущемление их национального достоинства, унижение и угнетение. Когда один из населяющих страну народов юридически представляет нацию в целом (подобно тому, как правящий класс представляет всех в классовом обществе: l'état, c'est moi), противоречия между экономическими укладами принимают вид межэтнических трений, вплоть до откровенной вражды и взаимной ненависти. Отсюда слепой сепаратизм, готовый на что угодно — только бы не оставаться в одних границах с угнетателями. Эти настроения умело использует буржуазия для захвата рыночных ниш.

3. Империализм переносит противостояние классов внутри нации в область межгосударственных отношений; при этом развитые страны становятся представителями глобального капитала, а все остальные превращаются в эксплуатируемое большинство, и формирование наций в экономически зависимых государствах всячески затруднено — как раз потому, что они остаются экономическими придатками метрополий, возможностью вложения капитала безотносительно к собственным потребностям подконтрольных стран. Здесь воспроизводится механизм искусственного нагнетания межэтнических противоречий — и борьба порабощенных стран за экономическую независимость принимает форму национально-освободительных движений.

4. Поскольку буржуазия господствующих в мировой экономике держав выступает единым фронтом против консолидирующегося в класс мирового пролетариата, формирование новых наций на деле развеивает иллюзию этнического противостояния и может вести к устранению этнических барьеров между угнетенными классами всех стран, к соединению их усилий в борьбе за бесклассовое общество.

5. В силу существенной неоднородности экономического развития на мировом уровне (а это один из важнейших признаков империализма), возможна победа пролетарской революции в одной или нескольких странах — которые тем самым становятся центрами притяжения всех антиимпериалистических сил, и это еще больше вытесняет этнические вопросы из повестки дня, создает перспективы государственного объединения, "слияния" наций (при сохранении этнических различий в рамках единой, централизованной экономики).

Наше резюме "адаптирует" ленинские формулировки к заявленной теме обсуждения — сдвигает акценты. Это достаточно вольный перевод. Но даже в такой адаптации ленинская позиция отличается от того, что мы (возможно, по своему скудоумию) считаем разумным. Чего не хватает? Прежде всего, историзма. Если мы не знаем, откуда берутся этнические различия, — как можно обсуждать их экономическую роль и перспективы отмирания? Ленин молчит — и делает вид, что нация ничем не отличается от народности или племени, и что еврейская диаспора —то же самое, что компактное проживание евреев в каких-то местностях (подобно цыганским селам в Молдавии). В. И. справедливо указывает на этническую пестроту в крупных городах [24, 148]

Здесь он наступает на горло собственной песне — готов признать первичность экономики и отказаться от абстрактного, не учитывающего хозяйственных связей права на самоопределение, — хотя существует независимый город-княжество Монако, а этнически пестрый Сингапур реально существует на положении анклава в относительно однородной этнической среде; но это, скорее, исключение, чем принципиальная возможность. Для нас важно другое: факт компактного проживания этноса — не эмпирическая случайность, а выражение определенного способа производства; а значит, и любая демаркация границ есть акт экономический — а вовсе не выражение чьих-то субъективных симпатий (как в теории Энгельса о "естественных" границах [13, 280]). Вот эту экономическую основу Ленин упорно не хочет признавать — исходя из буржуазной идеи "врожденной национальности", впечатанной в человека раз и навсегда. Забавно, что современная буржуазная практика напрочь перечеркивает эту дикость: в визовых анкетах национальность указывается по стране — и пожилые граждане постсоветской России по рождению имеют национальность USSR, а по состоянию на текущий момент — национальность Russia, независимо от этнической принадлежности.

Достаточно признать, что национальные чувства не имеют отношения к биологии, а воспитываются (на классовой основе) вполне определенной системой социализации, — и станет ясно, что истребить их вполне возможно даже в масштабах одной биографии, не говоря уже о блестящих перспективах изначально бесклассового образования, далекого от любых форм разделения труда. Дайте каждому право свободно выбирать национальность — или уберите упоминания о ней из любых документов, — и все сведется к чисто экономическому делению, к разрешению проживать в определенной стране и трудиться в любом месте по выбору. Тогда вдруг выяснится, что большинство населения земного шара — завзятые американцы, а количество англичан, немцев или французов вырастет в сотни раз. Внешность и манеры потеряют всякое значение: китайский американец ничем не хуже американского китайца. Заметим, что это вовсе не фантазия, а реальный процесс этнообразования в развитых капиталистических странах, где уже сегодня гражданство практически не зависит от происхождения (и может быть куплено, как любой другой товар, — хотя европейское и американское на порядки дороже, чем бразильское или турецкое).