Одухотворенная, перестроенная на разумных началах природа — всеобщий продукт деятельности, культура. Как у любого продукта, есть в культуре что-то от объекта (природы) и что-то от субъекта (духа); следовательно, вполне уместно интересоваться внутренним строением, иерархичностью культуры, — и тогда мы различаем материальную и духовную культуру, а их единство соотносим с историей, этапами развития, способом развертывания иерархии. Подходящего названия для этой категории пока не придумали — но мы тут же замечаем, что сама возможность различных развертываний (обращение иерархии) выводит на идею множественности культур — как в пространстве, так и во времени, — а каждая культура всегда представлена переплетением субкультур. И тогда характерное для данной конкретной культуры единство материальной и духовной культуры есть не что иное как образ жизни, способ реализации культурности в одном из ее аспектов, в контексте определенной исторической эпохи. Про быт как материал образа жизни мы уже говорили; но чтобы построить из этого материала какую ни на есть культурную общность — нужно привнести в него нечто идеальное, соединить в целое не просто так, а в соответствии с образом жизни; такие связи (формы) выражают в данном случае отношения между людьми — это общественность как таковая. В советских книжках говорили про формы общественного сознания, которые, как водится, целиком определены условиями общественного же бытия; мы будем называть это просто общественными формами — которые могут быть как осознанными, так и стихийными — или смутными предчувствиями, мечтами. Так оно ближе духу историчности, сменяемости форм — и значит, возможности намеренного изменения.

Понятно, что без (или вне) конкретным образом организованного материала никакие формы существовать не могут. Это не деятельности, а лишь стороны деятельности. Типичная для буржуазной (в том числе советской) социологии эмпирическая инвентаризация общественных форм — валит все в одну кучу, смешивая совершенно разные вещи — или не различая различных проявлений одного и того же. Например, искусство и науку считали формами общественного сознания наряду с религией, моралью и правом — хотя бросается в глаза существенное различие: можно заниматься искусством или наукой — тогда как право и мораль только регулируют все прочие занятия, придают им форму (или общественный статус); наоборот, искусство или наука сами по себе не влияют на формы деятельностей — тогда как для религии и права это главная (и часто сознательная) задача. С точки зрения иерархического подхода, искусство, наука и философия — это именно деятельности, производство способов производства, орудий труда; это аналитический уровень рефлексии, и сделать их общественными формами можно лишь в ходе особой деятельности — внедрения, формализации. Аналогично, право как форма становится предметом рефлексии — отражается в искусстве или науке (или в обыденном сознании), и деятельностью становится именно это отражение, а не право как таковое. Разумеется, поскольку рефлексия переходит на уровень синтеза и (в качестве эстетики, логики и этики) направляет практические шаги — она может упорядочивать мотивы человеческой деятельности; однако лишь в составе уже имеющихся культурных форм (как сторона образа жизни) плоды рефлексии представляют способы общественной регуляции.

Рассматривая общественные формы сами по себе, на одном уровне, одни наряду с другими, эмпиризм закрепляет это абстрактное различие, не допуская постановки вопроса об их зарождении, видоизменении и вытеснении из обихода — о направленности общественного развития, росте разумности. Так проявляется себя классовый характер эмпирии: существующие общественные структуры, отношения господства и подчинения, якобы, были всегда — и останутся навек: такова, дескать, человеческая природа. Воинствующий эмпиризм неизбежно становится эмпирионатурализмом.

Для разума — нет границ, и потому никакое перечисление не имеет смысла само по себе: стоит сменить тему — и откроются новые грани уже знакомого, и придет неожиданное. Свободный человек сознательно выстраивает свой образ жизни, целенаправленно преобразует быт и формы бытования — которые не впадают в застойное существование, развертываются по-разному в каждом отношении и в каждый момент. Никакая общность не дана раз и навсегда: она возникает там, где это уместно, — чтобы раствориться в бесконечности прочих возможностей. Напротив, классовое общество возводит различия в абсолют, следуя старинному принципу: разделяй и властвуй. Общественные формы здесь не способ объединения людей в общество, а наоборот, инструмент противопоставления одних частей и уровней общества другим — так что общественный строй (и образ жизни) воспроизводится как классовая иерархия, совокупность общественных групп и трудно преодолимых барьеров между ними. Каждая общественная форма воспринимается классовым человеком отчужденно, как внешняя сила, как принуждение и насилие. Так воспроизводится в сознании людей реальное отчуждение друг от друга — система всеобщего разделения труда.

Тем не менее, общий принцип всякого развития — от синкретизма, через аналитическую стадию, к синтезу — определяет и развитие форм общественного регулирования жизни и деятельности. Синкретически, обычные для данного общества (или общественной группы) формы поведения процесс социализации встраивает в каждого человека как нечто "общепринятое", "традиционное". Это всего лишь привычный внешний облик быта — и ни воспитуемый, ни воспитатели не замечают стоящих за этим классовых структур; более того, в некоторых группах такая традиционность может иногда выступать отрицательным образом, в форме отказа от "традиционных ценностей" — эпатажа, анархии, контркультуры. Кажется, будто человека никто не принуждает — и он ведет себя "естественно", следуя своим ориентирам. Это иллюзия. Стоит отойти от традиции — и человек оказывается в социальном вакууме, на каждом шагу будет натыкаться на непонимание и житейские проблемы: не потому, что кто-то намеренно "задвигает" его на место — просто мир пока устроен именно так, а игнорировать его особенности — не самый разумный путь. Если кто-то предпочитает путешествовать поездом — он вряд ли доберется туда, где нет железных дорог; даже не признавая государственных границ — придется позаботиться о паспорте и визах. такого рода "затыки" преследуют диссидента везде и всюду; кое-кто склонен впадать в конспирологию и видеть в этом организованную травлю. В одиночку противостоять маховику организованного быта — задача непосильная; поэтому всякого рода "отщепенцы" (или, как теперь говорят, "протестный контингент") сбиваются в стаи, образуют группы "родственных духом", — и тем самым утрачивают духовность, явным образом подчиняют дух коллективу — что выводит поведение за рамки синкретизма, и пора посмотреть, какая возможна аналитика...

Варианты, как водится, разные. Но коли уж мы начали со строения культуры — логично предположить, что в классовых культурах формы культурности (уже отделенные от ее материала и содержания) так или иначе воспроизводят фундаментальную схему, превращая стороны целого в рядоположенные и противопоставленные друг другу формы. То есть, один из аналитических уровней появляется как надстройка над экономикой, организация материальной культуры; эту роль в самом общем случае играет право. Еще одна из аналитических компонент — регулирует отношения людей как носителей духовной культуры, как личностей; такое, чисто внешнее (и классово ограниченное) связывание многих духовностей воедино через подчинение обществу в целом (или обособленной социальной группе) можно назвать религией (буквально, этимологически). Наконец, последний элемент триады, заведующий образом жизни как соединением материальной и духовной культуры — это мораль (не нравственность, а всего лишь нравы). Фундаментальность этой схемы, выражающей строение любых классовых культур и субкультур, осознается очень рано; она воспроизводится практически во всех социологических "теориях", с античности до наших дней. Пока мы говорим о классовых формах — никуда не уйти от идей права, религии и морали. Однако мы уже знаем, что предшествует этой аналитике традиционный синкретизм — и что следующим этапом (или уровнем) должен стать синтез права, религии и морали в чем-то, представляющем содержание общественного строя или уклада; такими представителями в системе всеобщего разделения труда становятся всевозможные общественные институты — формальные объединения (коллективы), построенные на определенной материальной (правовой) базе, предполагающие (религиозно) духовную общность, и воспроизводящие себя через сознание принадлежности целому (единой морали). Отличие от возникающих на синкретическом уровне групп — формальность, закрепление в культуре: одно дело, если один выручил другого рублем до получки, — а совсем другое, если они становятся бизнес-партнерами (предполагая и правовые обязательства, и общую приверженность рынку, и купеческую честь). Состав институированных групп может варьировать от пары супругов — до сословия, класса и общества в целом (или всего человечества). Точно так же, подвижны временные рамки. Все это вместе и создает впечатление богатства и разнообразия классовой культуры — хотя на самом деле это лишь выражение ее ограниченности, ущербности.

Снятие синтетичности групповых культур происходит за счет врастания институированных форм в быт — их превращения в элемент материальной культуры; вырастающие на этой почве синкретические формы испытывают влияние различных институтов — и на практике это связано с культурным обменом между разными социальными слоями и группами, предотвратить которое никакие классовыми размежевания не смогут: это означало бы остановку развития культуры, вырождение общественных образований в животные сообщества. Чтобы сознательно строить общественные формы, сделать их продуктами человеческой деятельности, — мы воздействуем на их материальную оболочку, что влечет за собой и перестройку внутренних взаимосвязей в коллективе. Фактически, закрепление института в составе культуры запускает цикл его воспроизводства — и тем самым переводит часть внутригрупповых отношений в производственные. Иначе говоря, сами по себе формы не деятельность — но всегда возможно сделать какие-то деятельности представителями идеальности форм, — подобно тому, как искусство, наука и философия представляют одно другим, вырабатывая для этого особый (образный, понятийный или категориальный) язык. В развитой культуре иерархия подобных опосредований может быть очень сложна; однако отождествлять формы с их представлениями (знаками) все же не стоит: это разновидность фетишизма, пережиток первобытности, — на чем умело играют буржуазные идеологи, намеренно затемняя отличие реальности от фантазий (чему, в частности, служит и объявление права, религии и морали всего лишь формами сознания).

В качестве иллюстрации: право как аналитическая форма регуляции производства влияет на формирование различных правовых институтов, которые господствующий класс закрепляет в качестве единственно правильных; воспроизводство правовых институтов навязывает людям синкретическое сознание правильности — которое получает развитие в аналитической рефлексии (художественные трактовки, юриспруденция как наука, философия права), из чего вырастает синтетическая идея справедливости (категория этики) — наряду с логикой законотворчества и эстетическими аспектами (системность права, его "совершенство"). Сами по себе эти продукты рефлексии (духовного производства) ни чего не регулируют — они вполне могут существовать как утопические абстракции. Но когда синкретическая рефлексия внедряется в практику (для этого есть особые культурные механизмы), у ранее знакомых бытовых явлений появляется дополнительный правовой оттенок, на аналитическом уровне приобретающий и правовой статус. Почему? Да потому что в культуре уже действуют какие-то правовые формы — так что правовая рефлексия (как деятельность) может выступать (помимо прочего) и в правовой форме. Разумеется, вовсе не обязательно, чтобы синкретическое правосознание охватывало сразу всех; скорее, наоборот: развитие правовых форм происходит за счет формирования групповой культуры в пределах узкой группы представителей господствующего класса — но существующие механизмы классового насилия позволяют быстро внедрять такие новообразования и в массовую культуру, меняя и создавая новые правовые институты.

По той же схеме воспроизводятся и религиозные формы, и мораль. Поскольку это развитие опосредовано синкретическими уровнями культуры, право, религия и мораль переплетаются на каждом витке — что позволяет буржуазным теоретикам их попросту отождествлять (заодно смешивая с традицией и общественными институтами). Эту мешанину превозносят как "народную мудрость"; классовые порядки тогда напяливают демократические одежки — якобы представляя волю и чаяния всего народа (разумеется, скромно умалчивая, что проявлять волю народу дозволено лишь в предписанных сверху формах).

Обозначая аналитические культурные формы терминами "право", "религия" и "мораль", мы, конечно, придерживаемся категориального принципа: осмысленными слова становятся только в рамках некоторой категориальной схемы — когда они взяты не сами по себе, а во всех взаимоотношениях и взаимопереходах. Эмпирионатурализм трактует словарные единицы как самостоятельные и значимые безотносительно к остальному словарю — и потому, дескать, возможно определять наши понятия (или принимать как неопределяемые, интуитивно ясные) по отдельности, а потом уже комбинировать в формулы некоторой теории. Такой подход открывает неограниченные возможности для софистики, жульнической подмены одного другим, манипуляции восприятием и общественным сознанием. Под правом, религией и моралью такой "теоретик" может понимать что ему заблагорассудится — и оправдать любые сентенции. Пытаясь следовать за автором, публика невольно встает на его точку зрения; однако заметить идеологические ловушки невозможно изнутри: чтобы преодолеть навязанные стереотипы, надо подходить к собеседнику со своими идеями, хотя бы предварительными убеждениями — которые мы и стремимся уточнить по ходу общения.

Вспоминая об универсальной схеме строения деятельности

замечаем, что правовые формы создают видимость объективности, что они даны людям как закон, выражающий самую сущность вещей, — наподобие законов природы. На что очень любят ссылаться всяческие господа, провернув выгодное дельце руками продажного судьи (или ловкого адвоката). Примиритесь с требованиями закона — и вам, быть может, повезет в следующий раз...

Напротив, религия — выражение предельной субъективности: в ее основе не закон, а догма — намеренно ставящая во главу угла интересы определенных общественных групп. Вы должны вести себя так не потому, что так надо, — а потому что мы этого хотим!

Мораль как соединение законности и догматики — вырабатывает особый инструмент манипуляции: единые для всех, "общепринятые" нормы, предписания, указания на любой случай. Групповая мораль — не просто равнодушная природа, и не откровенный произвол, — это ваша собственная природа, якобы заставляющая вас действовать в ваших же интересах! По виду — как будто возврат к синкретизму; но впечатление обманчиво: традиционные формы встроены в субъекта процессом социализации — это его собственное строение; напротив, мораль — это всегда мораль сообщества, группы, внешняя принуждающая сила; как и другие аналитические формы, мораль противопоставляет и подчиняет личность обществу, ставит групповой интерес выше личного. Без правовых и религиозных форм мораль просто невозможна — из них она черпает мнения по поводу допустимости и приемлемости поступков, о законопослушности и правоверности. В отличие от некритического усвоения традиций — мораль подходит к праву и религии очень избирательно: из всей совокупности законов и догм — в "моральный кодекс" попадают лишь те, что способствуют сохранению сообщества, воспроизводству его образа жизни. Формальные представления о "добропорядочности" — концентрированное выражение самой идеи зависимости, несвободы.

Когда мы говорим, что духовностью в классовом обществе заведует религия, — это вовсе не означает, что иных, нерелигиозных видов догматизма не существует. Пресловутый "научный атеизм" — из той же серии; ортодоксальный марксизм — по самому названию догматичен; научная методология — вершина заскорузлой косности... И все же заметно, что догматические системы очень похожи одна на другую — все на одно лицо. При таком разнообразии форм было бы наивно искать причину общности в них самих — и разумнее обратиться к их роли культуре, общественной функции: в любом случае это перенос в область духа классовых принципов разделения труда — когда одни узурпируют право принимать решения, а другие обязаны повиноваться. Нет большой разницы, как мы обозначим власть предержащих в рефлексии: бог, абсолютный дух, априорная истина, партия, искусство для искусства или замкнутая теория... Предполагается, что нечто стоит над человеком, придает форму его духовным движениям, извечно заложено в основание личности — и можно лишь обживаться в этих рамках, не впадая в опасное вольнодумство. В триаде каждое звено — синтез двух других; поэтому в нашей схеме религию можно понять как соединение права и морали, узаконенное групповое давление. Отсюда следует, что религия (как любые варианты догматики) не может существовать без опоры на экономику и силовые органы: на синкретическом уровне люди могут поддаваться каким угодно суевериям и подчинять обыденную жизнь традиции — но религиозным человек становитс