Воспроизводство разума — тема необъятная. Исчерпать ее так же невозможно, как остановить развитие природы и духа, сотворить мир полностью и окончательно. Какую бы картину ни нарисовать, к ней всегда можно добавить еще черточку; более того, именно завершенность одного этапа заставляет нас переходить к следующему. И оказывается, что давным-давно пройденное тоже не совсем завершено, потому что прежние свершения приходится переосмысливать, связывать с только что замеченным. Но пока нет точки — не будет и многоточия.

Чтобы любить — не обязательно писать книги о любви. Но нашей любви — и они не помеха. Искусства и науки по-разному прикасаются к одному и тому же; философия сводит частности воедино; самое же интересное там, где от собирательства пора переходить к делу, в чем-то менять мир.

Приступая к этому труду, мы ставили перед собой две технические задачи. Сначала сориентироваться на местности — и определить. куда идти не надо. Потом — думать, что дальше. Речь, конечно же, не о выборе направления: если что-то разумно — оно точно так же годится для творчества, как и прочие разумности. Разум не выбирает — он берет все. Однако в условиях конкретной исторической эпохи, по ходу развертывания индивидуальной истории каждого, ему приходится решать, к чему приступить прямо сейчас — а что оставить для более благоприятной обстановки, или для лучше подготовленных к этому друзей. Разумеется, все это — за рамками трактатов. Но если удалось использовать написанное, чтобы продвинуться хотя бы на шаг, — уже результат. Опять же, двоякого рода: не надоедать себе заведомыми ошибками — и зацепиться за действительно интересное, важное здесь и сейчас. Потом, глядишь, за ошибками обнаружатся зародышевые формы будущих интересов — а злоба дня потихоньку отойдет на второй план и станет шлаком более радужных перспектив.

Итак, есть тела, есть поселившийся на них дух — и есть принципы выращивания того и другого в процессе воспроизводства. Во всем этом накоплен богатый опыт исторических тупиков и столь же исторических задач. Смотреть можно с разных сторон; здесь мы всегда начинаем с деятельности как способа существования разума. Все прочие уровни мира в этом отношении отличаются от разума — но без них никакого разума нет, ибо тогда ему и отличаться было бы не от чего. То есть, предпосылка всякой деятельности — неразумная природа, которая, однако, в каких-то местах вполне может возникать при содействии разумных существ. Если этим ограничиться — разуму остается только разглядывать природу в полном восторге, что так здорово устроено. Следовательно, по сути, становиться частью природы, постепенно сливаться с ней. Но нас это не устраивает. Мы полагаем, что главное в деятельности — изменение природы, переустройство мира на новых началах, созидание того, что без нас никакой природе не породить. Возникающая при этом "вторая природа" — культура — остается движением природных вещей в соответствии с их природой; но сами по себе эти вещи так двигаться не стали бы — и вот этот особый, неприродный характер движения мы и называем духом. Человек одухотворяет природу — и учится во всем (универсально) воплощать себя, превращать явления природы в факты культуры. При таком раскладе, разум никогда не может стать природой — но природа оказывается единственно возможным носителем духа, и потому может становиться разумной — быть формой его воспроизводства.

Буржуазная философия духа (а также вырастающие из нее наука и искусство) неизменно впадает в двоякое заблуждение: первым делом замечают природные предпосылки возникновения разума — и не видят существенного отличия человеческой деятельности от природных явлений, пытаются вывести разум из природы — или свести к ней; другая сторона — эмпирическое отношение к природе и, следовательно, к (отождествленному с ней) разуму — предположение, что ничего принципиально нового человек все равно не создаст, и остается только познавать сотворенное давно и без нас, приспосабливаться к миру вещей и к собственной природе. Такую идейную позицию мы здесь называем эмпирионатурализмом. Различные аспекты этого подхода к проблемам воспроизводства материального носителя (возможных воплощений) разума, способам духовного производства, уровням духовной свободы (труд, любовь, творчество) мы в какой-то мере затрагивали. Пришло время свести разрозненные заметки воедино и дать (заведомо неполный) перечень не устраивающих нас черт классового самосознания на данный момент, в эпоху перехода от XX к XXI веку. Что-то из этого характерно и для предыдущих эпох; что-то изменится в будущем. Исходя из наших представлений об истории, мы предполагаем, что эмпирионатурализм есть типичная черта рефлексии в классовом обществе — и его следы сохранятся всюду, где еще возможна эксплуатация человека человеком.

1.  Ошибочное (а зачастую и намеренное) смешение разных уровней движения и попытки свести одно к другому. Механистические воззрения бытуют среди ученых, возводящих все разнообразие мира к нескольким фундаментальным частицам (взаимодействиям); даже если формально это сделать не удается — возможность молчаливо предполагается. Другая сторона того же самого — "антропный принцип", подгонка природных законов под наличные формы существования человечества. Точно так же, жизнь считают лишь способом существования белковых тел — следствием очень навороченной органической химии; нелепость этого воззрения становится все более очевидной на фоне стремительного продвижения к созданию искусственной жизни на базе неорганических форм. В том же русле, человека считают всего лишь животным — при том что сами адепты этой идеи указывают многочисленные особенности человеческого поведения, не имеющие аналогов в животном мире. Типично также сведение психики к физиологии (или нейрофизиологии), после чего человеческую психику объявляют лишь "высшей нервной деятельностью", ничем принципиально не отличающейся от психики животных. Само по себе подобное теоретизирование могло бы сойти за игру, мысленный эксперимент, (не самую продуктивную) эвристику... Однако категориальную путаницу буржуазная пропаганда широко использует (и усиленно насаждает) для оправдания уродств рыночной экономики и классового насилия; так эмпирионатурализм становится руководством к действию, идеологией экономического и общественного неравенства.

2.  Догматизм, стремление изобретать и предписывать природе и обществу якобы "естественные" принципы, установленные раз и навсегда, не подлежащие ни сомнению, ни (тем более) пересмотру. Поскольку же человек объявлен частью природы — эти законы преподносят как "общечеловеческие" — единственно возможные, так что всякое отклонение от них осуждается как "безнравственное", "антигуманное", или даже преступное. В академических кругах догмы выдают за "научность" — и требуют неукоснительно придерживаться уставных форм. В быту ссылаются на "общепринятые" нормы, ходячую мораль, выдаваемую за "народную мудрость". Традицию объявляют критерием истинности: что уже устоялось и существует веками — просто не может быть неверным! Примеры научных (и социальных) революций ничего не значат: они касаются лишь частных наук, никак не затрагивая "общечеловеческое" ("априорное"). В частности, вечными объявляют и религиозные "истины", и "естественное" стремление поживиться за счет других.

3.  Логическая эклектика, сочетание эмпиризма и догматики. Если что-то есть — оно и должно быть; если что-то считается правильным — все на свете следует трактовать только так. Этот логический круг, по сути, вообще не нуждается в логике: любые вопросы решаются указом сверху, а узаконенные формы бытия (по определению) считаются "естественными". Соответствие (или несоответствие) начальственным предписаниям (или, если угодно, "общественному договору" — или фундаментальным "аксиомам") можно установить, пользуясь набором априорно (то есть сверху) установленных ("естественных") правил, которые законопослушные граждане называют логикой. Никакой диалектики (сомневаться и обсуждать не полагается!) — все вопросы решаются однозначно, "да" или "нет", — на все времена. Экзотики ради допускается изобретать "неклассические" и "альтернативные" логики; но это лишь иллюзия свободы — поскольку новшества затрагивают только форму теории, а устанавливать ее правильность придется по тем же априорным правилам. Поскольку решение в любом случае должно быть однозначным, неизбежно вылезающие в любой формальной системе противоречия заметают под ковер, тщательно маскируют намеренно громоздкими формализациями, — или выносят за скобки, считают самые важные вопросы некорректно поставленными и в "строгой" науке неприемлемыми.

4.  Законы природы (и логики) вечны и неизменны; речь может идти лишь о степени нашего ознакомления с ними. А раз все уровни движения в одной куче — можно смело переносить формальные построения из одной предметной области в другую, произвольно, не заморачиваясь никакими обоснованиями; крайнее выражение этого метафорического мышления — математизация как способ придания научности: если мы закодировали смутные представления символами некоего алфавита — это уже не произвол, а строгая теория, спорить с которой — себе дороже. Пока старые экономисты копошились в "политической экономии" — новые изобрели науку эконометрику, и решение любых общественных проблем сводится теперь к интегро-дифференциальным уравнениям, многомерной нелинейной регрессии и анализу временных рядов... Математическая психология — наука будущего; все остальное — лишь интуитивные практики. Математическая лингвистика — это вам не какая-нибудь фривольная филология! Статистика генома — точный критерий родства и решающий голос в вопросах происхождения человека разумного. Нечто подобное в конце XIX века наблюдалось в художественной литературе: романы (особенно исторические) выдавали за объективное научное исследование... Наука с негодованием отвергла эти притязания — но сама превратилась в беллетристику, бесконечный сериал: вычисляйте и не задавайте вопросов. В наши дни, методы нелинейной динамики уже пробили брешь в безмятежно эволюционной картине: допускаются резкие структурные перестройки, качественные скачки, "эмерджентные" свойства... Однако все это на фоне вечных и неизменных законов природы, в которые по неизвестной причине закрались коварные нелинейности (то ли бог намудрил — то ли черт попутал). Когда-то напуганные Парижской коммуной (а потом и русской революцией) интеллигенты исповедовали вечный реформизм, клеймили нехорошими словами бунтарей, готовых сломать что-то до основания. Сейчас те же интеллигенты заявляют о благотворности экономических и социальных кризисов — при условии сохранения "общечеловеческих" (рыночных) принципов общественной организации. То есть, революции надо сделать орудием борьбы с посягающими на устои — с неугодными теоретиками, политиками и режимами. Аналогично, удобнее узаконить нетрадиционные формы семьи — не допуская при этом отказа от семейственности как таковой, отхода от "вечных" законов рождения и смерти.

5.  В том, что касается экономики и общественного устройства в целом, "естественные" принципы неизменно выводят из биологических закономерностей, которые зачастую представляют собой переведенные на биологический жаргон зарисовки из общественной жизни. Это облегчается и тем, что данные наблюдения за животными до сих пор интерпретируют в антропоморфных (гуманитарных) терминах; этология подспудно превращается в этнографию. Точно так же, об "отсталых" племенах и доисторических народах рассуждают заведомо классовым языком, в современных понятиях, — так что полевые исследования превращаются в сплошной артефакт. Даже в теоретической физике подобный антропоморфизм не всегда безобиден; в гуманитарных трудах он почти всегда с пропагандистским душком. В итоге сколь угодно реакционную политику всегда можно оправдать ссылками на "твердо установленные" математические, физические и биологические законы.

6.  Экономику сводят к удовлетворению примитивно-биологических потребностей. Любые движения духа — лишь надстройка над велениями плоти, излишества, ставшие возможными на каком-то уровне развития технологий. Глубинными мотивами всякого производства по-прежнему остаются "базовые" органические потребности (пища, безопасность, размножение) — и корни любых социальных и личностных проблем якобы можно проследить вплоть до банальной физиологии. Этот вульгарный материализм абсолютно внеисторичен: биология вида не меняется десятки тысяч лет — и любые усовершенствования допустимо трактовать как видовое поведение.

7.  Рыночное хозяйство априорно объявляют в наибольшей степени соответствующим "природе человека". История экономики и культуры представляется таким образом как процесс перехода к совершенному общественному устройству, гармонично сочетающему интересы разных классов, — а отказ от классовой иерархии как таковой равносилен полному уничтожению биологического вида, к которому вульгарные биологизаторы хотели бы приравнять человека. Борьба властей с бунтовщиками, с этой точки зрения, жизненно важна для выживания человечества — и в высшей степени благородна!

8.  Как общество в целом, так и любые общественные институты — продолжение (генетически обусловленного) видового поведения. Для индивида на первый план выходят чисто физиологические позывы (удовлетворению которых якобы служит любая экономика); для вида в целом биологически важно репродуктивное поведение, обеспечение фертильности и плодовитости — при том, что избыток населения легко устраним "этологическими" механизмами регулирования: уничтожение "излишков" продуктов, территориальная экспансия, войны и т. д.

9.  Особую ветвь эмпирионатурализма представляют разного рода "социалистические" и "коммунистические" учения; их отличия от буржуазных партий почти незаметны — у всех одинаковые лозунги: свобода, равенство, братство, демократия, социальная справедливость, порядок и процветание... Тем не менее, (теперь уже бывшие) соцстраны муссируют миф о принципиальном отличии от капитализма и якобы социальной направленности их экономики. Предъявить хотя бы один пример так никто и не сумел. Поначалу, возможно, какие-то меры советской власти, направленные на решение сугубо буржуазных, общедемократических задач, становились прорывом в будущее — однако в конце XX века капиталистические сверхдержавы ушли далеко вперед по сравнению с робкими попытками "реального" социализма, и буржуазная пропаганда, по сути, соблазняла совка как раз тем, что советы обещали сделать — но так и не собрались. На закате "коммунистической" системы программные установки уже почти не правящих партий вели даже не в сегодняшний день капитализма, а в его далекое прошлое.

В теоретическом плане — без существенных отличий. Тот же голый эмпиризм, огульное биологизаторство (иногда впадающее в вульгарный физикализм). Общественную жизнь человека сводят к условным рефлексам — и гордятся, что застрельщиками в этом были российские физиологи. Пожалуй, единственная характерная черта официального "марксизма" — идеализация первобытного общества, в котором не было классов — и потому (следуя вульгарной диалектике) классов не должно быть при "полном" коммунизме. Что это означает на практике, так никто и не объяснил — ни про первобытность, ни про коммунизм. Учитывая, что отношения обмена (и, следовательно, собственности) считаются вечными, частью человеческой природы, — а могут меняться только формы собственности, — пустые декларации доверия не вызывают. Тем более, что выводы косящих под марксизм буржуазных интеллигентов, в точности воспроизводят неоднократно писанное и слышанное на диком (но симпатичном) Западе.

10.  Господство буржуазного индивидуализма — механистического представления о том, что человеческое общество чисто формально составлено из отдельных "личностей" (по-гречески: "атом"; по-латыни: "индивид"). Эти единичности взаимодействуют чисто внешним образом и отождествляются с особями биологического вида, между которыми устанавливаются обычные внутривидовые отношения, генетически и этологически обусловленные. Склеивание индивидов в общество якобы укрепляет адаптивность вида в целом — и происходит посредством выработки условных рефлексов. Иногда сюда же припутывают якобы встроенный в организм человека "общественный инстинкт"; серьезных обоснований этой идеи не существует — и она остается абстрактной метафорой, инструментом пропаганды (и выбивания фондов).

11.  Сообщества людей ничем не отличаются от животных или растительных сообществ (которые считаются предшественниками и "предпосылками" общества). Тогда сосуществование разных культур подобно биоценозу — но с распадом колониальной системы всех стали считать близкими родственниками; более ранние (или экстремистские) теории допускают генетическую ущербность недоразвитых этносов. Отношения между народами (или рыночными группировками) — аналог биологической конкуренции; предпочтительность и принадлежность социальным и экономическим группам в конечном счете врожденна и связана с биологией размножения.

12.  Первичное биологическое отношение — семья; главное в ней —продолжение рода. Репродуктивное поведение животных описывают в терминах семейных отношений — а потом из этой вульгаризации выводят обывательскую мораль и нормы семейного права.

13.  Экономическое господство Европы и США навязывает миру их идеологические стереотипы. В частности, провозглашают безусловную "естественность" моногамии с точки зрения "продолжения рода" — тесно увязывая это с отношениями собственности и механизмами ее наследования.

14.  Ребенок принадлежит семье: его личность и гражданские права урезаны по формально-возрастному признаку, что якобы отражает его природную незрелость и, следо�