Человек как субъект деятельности (то есть, как разумное существо) никогда не сводится к особи какого-либо биологического вида. Даже если допустить, что материальным воплощением субъекта должно быть что-то живое, — это будет организм другого уровня, включающий как биологические компоненты, так и разнообразнейшие культурные расширения (то, что Маркс условно называл "неорганическим телом"), без которых участие органики в общественном труде совершенно невозможно. Органическое тело в составе субъекта деятельности ведет себя совершенно не так, как внешне такое же тело в дикой природе. Все его органы в ходе обучения и воспитания настроены на такие операции, которые вне культурного контекста обычно не наблюдаются — более того, некоторые из них с биологической точки зрения заведомо вредны! В первую очередь это относится к органу централизованной регуляции, головному мозгу. Его настройкой общество интенсивно занимается задолго до формальной даты рождения: условия зачатия и вынашивания существенно влияют на внутриутробное развитие — и закладывают основу последующей социализации. Отсюда муссируемые буржуазной пропагандой ходячие предрассудки о врожденных способностях или склонностях, плавно перетекающие в апологетику якобы естественного классового неравенства.

Возникновение древнейших государств уже предполагает высокую степень окультуривания человеческой биологии; у современного же человека — неорганическое тело всецело преобладает над специфически видовой физиологией. Невозможно представить его без тысяч бытовых вещей и навыков обращения с ними. Орудия труда, одежда, жилье, предметы гигиены... Даже еда у человека — не просто дары природы: как правило, она приготовлена из окультуренных ингредиентов с использованием давно вошедших в привычку (и потому незаметных) кулинарных технологий — а цивилизованный прием пищи бесконечно далек от чисто физиологического акта. Во всем свои плюсы и минусы — но сам факт отличия налицо.

В классовом обществе (в отличие от первобытнообщинного строя) человека отождествляют с органическим телом, живым существом, особью биологического вида homo sapiens, — и население считают "по головам". Какие-то основания для этого безусловно есть. Однако по мере развития способа производства такая идентификация все чаще вызывает больше вопросов, нежели оказывается практически полезной.

Действительно, на фоне успехов медицины уже не очевидно, что именно следует считать человеческим телом. Например, потерял человек ногу или руку, — заменили их протезами, — это другой человек? Вроде бы, нет. В каких-то случаях удаляют и внутренние органы (даже части мозга); органы пересаживают от других людей — или вживляют в тело неорганические устройства: кардиостимулятор, искусственная почка... Так ли уж это безобидно? Совсем разбитый — срастается с высокотехнологичным креслом, или использует экзоскелет. Известно, что род занятий существенно влияет на чувства и мысли, лепит характер; делать рукой или протезом — есть разница? Очкарик смотрит на мир по-особому; глухонемой не всегда сможет договориться с теми, у кого со слухом и речью без проблем. Человек с разбитыми суставами — движется аккуратнее; нарушения пищеварения — меняют пищевые привычки. Но что от тела придает нам статус единичности? Лицо — можно закрыть вуалью, загримировать, или отдать на растерзание косметологам и пластическим хирургам. Отпечатки пальцев меняются при пересадке кожи. Нет в теле ничего, что не могло бы измениться, и даже ДНК понемногу учатся подправлять. Головной мозг? Но как проверить его идентичность? Какие травмы приводят к полной утрате индивидуальности? А скоро и до пересадки головы дойдет, и до вживления компьютеров...

Остается формальный критерий: кусочек бумаги (или пластика), именуемый удостоверением личности (паспорт, водительские права). Имеет это какое-то отношение к биологии? Ровный ноль! Вклеенная фотография иногда сильно отличается от изменившейся с возрастом внешности. Прочая биометрия тоже не монолит. Документ — не то, что выдают на руки: он лишь представляет факт регистрации общественной единицы в специальных книгах (базах данных). При утрате — осязаемое подтверждение статуса можно восстановить. Правда, для этого придется формально доказать свою идентичность зарегистрированному. Как? Собрать справки. От знакомых и родственников (идентичность которых предполагается надежно установленной), из домоуправления, с места работы или отдыха... Наличие копий утерянных документов — вроде намека на обладание ими в прошлом. У кого есть деньги — может заказать какую угодно биографию, с тоннами архивных свидетельств. Главное избегать уж очень нелепых нестыковок.

Получается, что человек вовсе не тело — а то, чем его считают другие. Общественное отношение. Старые знакомые или сослуживцы могут удивиться при встрече: как же Вы изменились... Но если вести себя достаточно определенно, демонстрируя положенную по статусу осведомленность, — сомнений в подлинности претендента, как правило, не возникает.

Человек — не кусок мяса; прежде всего — он в плодах своего труда. Идентичность человека — определенность того, что он делает. Когда за его поступками прослеживается нечто общее — мы говорим о духе, усматриваем его присутствие в разнообразии телесных движений, которые в этом случае трактуют как возможные воплощения.

Допустим, я по роду работы не обязан регулярно появляться в людных местах; если при этом дело движется должным образом, коллеги могут составить обо мне вполне отчетливое представление, даже без личного знакомства. Иногда такие встречи даже противопоказаны: когда телефонный консультант занимается маркетингом — его внешность клиентам практически безразлична; если же речь о психологической консультации — лишние впечатления могут испортить эффект. Аналогично, известный автор (или актер) может поразить нас изысканностью творений; но стоит узнать не очень приглядные факты его биографии — и от былых восторгов не остается и следа.

В наши дни удаленная работа — явление повсеместное. Продукт на гора — и никому дела нет, кто там сидит за компьютером! Точно так же, если я работаю по контракту — никого не волнует, сколько у меня субконтрактников. Да, в договоре прописаны паспортные данные; но мы уже знаем, что их отношение к органике может быть весьма и весьма отдаленным. Авторские коллективы под псевдонимом (Прутков, Дюма, Рембрандт, Бурбаки) — явление совершенно обычное; читателю все равно, кто конкретно в чем участвует. Наследственный бизнес  — объединяет фамилией многие поколения.

Но даже там, где все перед глазами, — идентичность остается полностью условной. Например, известны многочисленные клоны эстрадных исполнителей и групп — а в студийных записях вообще никакой гарантии, что никто никого не подменил (хотя бы на уровне монтажа). Это нормально, ибо зрителю, по большому счету, без разницы номер паспорта и прописка — ему важна идентичность сценического образа. На том же принципе держится ремесло кинодублеров и каскадеров: роль играет большая команда — а для зрителя все они как один персонаж. Ретушь фотографий известна с XIX века; в кино ретуширование применялось на всем протяжении его истории. Герои комиксов — прямо как живые. Наконец, современные шоу-технологии в изобилии плодят виртуальные персонажи — компьютерные "тела", за которыми иногда сотни создателей. Активное развитие технологий глубокой имитации на базе искусственного интеллекта (deepfake) позволяет практически полностью устранить биологическое тело из удаленного общения — доля которого уже сейчас значительно перевешивает вклад непосредственных контактов.

Поскольку для общества человек оказывается лишь комплектом "документов", ролей в иерархии общественного производства, обычным делом становится использование одного биологического тела в очень разных культурных амплуа. Так, классовая система социализации фиксирует набор возрастных цензов: ребенок, школьник, студент, работоспособное население, пенсионеры... Существуют параллельные шкалы: например, призывной или репродуктивный возраст, — и другие формальные градации (инвалидность, дееспособность), связанные со способом включения в экономическую жизнь. Переход из одной категории в другую может быть как-то увязан с органическими изменениями — но далеко не всегда.

Существуют "мутации", заведомо не связанные с телесными проявлениями. Даже переход с одной работы на другую (или выход на пенсию)  — может существенно сказаться на социальном статусе и самоощущении человека, на его взаимосвязях с другими в сколь угодно далеких от производства сферах. По сути, это уже другой человек. Бывают ситуации, когда внешнюю идентичность меняют на официальном уровне (при агентурной работе, или в системе защиты свидетелей): смена биографии и документов, места жительства и рода занятий... Человек иногда сам начинает считать себя другим — и требуются усилия, чтобы восстановить что-то из прошлого. Тем более это характерно для тех, кто намеренно убегает от корней: им просто не нужны воспоминания, они стремятся к новой жизни. Таковы люди без гражданства, беженцы, легальные и нелегальные мигранты. Они уничтожают документы, меняют имя, избегают прежних знакомств. Богачи тем же способом убегают от налогов и долгов (или от расправы "по понятиям").

Нельзя сбрасывать со счетов и разного рода болезни или душевный кризис. Иногда человек разительно меняется на протяжении жизни — даже близкие его не узнают, уходят друзья, уходит любовь... Телесно он не изменился — но старая жизнь его уже не устраивает, и он убегает от себя, переселяется из деревни в город, из города на край света... Если встретится кто-то из однокашников — он с удивлением воспримет претензии совершенно незнакомого человека. Что уж говорить о разного рода амнезиях (связанных с травмами мозга — или невротическим вытеснением).

Известны (и даже не очень-то экзотичны) случаи двойной жизни: принадлежность одного человека очень разным социальным группам заставляет его переключаться с одного амплуа на другое, полностью перестраивать поведение. Глубина расщепления бывает разной — иногда это лишь двойная игра, при сохранении самоидентичности; однако хорошо сыграть роль можно только живя в роли — и невозможно избежать внутреннего уподобления внешнему персонажу, если нет объективных (культурных) предпосылок для единства. Если в обществе человек известен по-разному, в несовместимых качествах, — его органическое тело будет работать на каждую роль по отдельности; когда других вариантов нет — это своего рода душевная болезнь (а по сути — болезнь общества). Аналогичные явления возможны и при органических расстройствах — но уже как симптомы, а не суть происходящего.

Распространенное заблуждение — вера в непосредственную данность человека самому себе. Дескать, мое тело (главным образом, мозг) воспринимает себя и не даст перепутать ни с кем другим. Однако восприятие и ощущение — не одно и то же: одинаковые ощущения воспринимаются по-разному, а одно восприятие складывается из разных ощущений. Для мозга — органы тела всего лишь внешние тела, источники ощущений, интерпретировать которые надо учиться, — а это умение приходит только извне, в деятельности. Ребенка еще до рождения включают в определенный круг деятельностей — и приучают его воспринимать органическое тело так, будто оно представляет человеческую индивидуальность. Несколько позже человек начинает непосредственно воспринимать и неорганические компоненты: мы говорим, например, что костюм сидит как влитой; мы совершенно свободно орудуем ножом и вилкой при еде, как будто это части нашего тела; хороший водитель (и вообще, оператор любой системы) чувствует ее состояние, реакции на внешние воздействия и сигналы органов управления; иногда в танце партнеры настолько чувствуют друг друга, что как бы становятся одним телом, движимым единым порывом.

Идентификация — следствие включения в целостную совокупность внешних отношений; иерархичность деятельности (и культуры в целом) делает индивидуальность столь же иерархичной, и можно по-разному развертывать эту иерархию в разных контекстах, выдвигая на верхние уровни особые комбинации органических и неорганических компонент. Подключение новых компонент может вызвать перестроение всей иерархии: выучился играть на гитаре — и целиком ушел в музыку; влюбился — и стал другим человеком. Поскольку же контекстов может быть много — вовсе не обязательно все время чувствовать себя кем-то одним, заранее данным и одинаковым. Иногда одно, иногда другое. Почему бы и нет? Более того, разные ипостаси меня могут запросто уживаться в одном теле не только в разных внешних условиях, но и присутствовать в сознании одновременно, — и даже спорить друг с другом. В классовом обществе это приводит порой к болезненным внутренним конфликтам; но в принципе ничего ненормального в этом нет, и в более разумной среде такая противоречивость — источник творческого развития.

Труднее представить себе распределенное сознание, идентичность, представленную несколькими (органическими или неорганическими) телами. Может показаться, что каждое из этих тел — отдельный мир, взаимодействующий с другими чисто внешним образом. Так нас воспитывает капиталистическое общество, где одни рыночные игроки всегда противопоставлены другим, а любое совпадение интересов может быть лишь случайным и временным. Наши тела продаются по отдельности — и потому кажутся безусловно различными. Если бы легальный рынок органов тела был развернут столь же широко — привязываться к единому организму было бы проблематично; когда мозг узко специализирован и выполняет лишь часть большой задачи — нет смысла говорить об индивидуальности высшей нервной деятельности, и надо оперировать "коллективами", распределенными сетями.

Современные компьютерные сети еще не доросли до собственной разумности — но уже могут служить хорошей иллюстрацией. Например, разного рода кластеры — аналог распределенной индивидуальности: пользователь видит один компьютер, занятый определенной задачей, — и никому нет дела до физической реализации. Облачные технологии позволяют работать с программами и данными, расположенными в разных местах; развитые схемы репликации быстро восстанавливают идентичность копий. С другой стороны, одна и та же машина может по-разному развертывать функционал для разных пользователей, с учетом вкладов других узлов сети. Наконец, квантовые компьютеры могли бы стать прототипом распределенного носителя для бесконечного числа коллективных состояний.

Но есть и другая, чисто человеческая иллюстрация. Если я кого-то люблю — я смотрю на мир и его глазами, и уже не существую сам по себе. Так два тела (или больше) становятся одним — и в равной мере представляют это их общее кому-то еще. Взаимная любовь полностью уравнивает любящих, и любой из них в отношении к внешнему миру живет за двоих. Смерть одного тела ничего не меняет: любовь остается, и продолжает творить мир.

В классовом обществе нет места для свободной любви — ее приходится прятать за убогими антагонизмами. Даже полюбив, человек противопоставляет свое чужому, не умеет полностью раствориться в другом. Чувствовать другого как себя и знать, что для него стал его плотью, — дано не всякому. Однако проблески этого чувства бывают и в узости цивилизации: например, кому-то удалось участвовать в интересной работе — когда есть массовый порыв, общее воодушевление и общая гордость за удачные находки. Потом продукт выходит на рынок, очарование погибает. Но это было — и продолжает лепить человеческую духовность. Крайние формы уродства — боевой азарт или шовинизм, — даже в них может иногда высвечиваться лучик далекого будущего, когда одни не отделимы от других, когда на уровне общества в целом один за всех — и все за одного.

Чтобы поместить себя в единичное тело — этим надо заниматься, обращать внимание: мое — не мое... Когда же мысли не о собственной идентичности (собственности), а об общей задаче, — никому в голову не приходит выяснять, кто сопоставляется с какой материей. Такие вопросы здесь неуместны. Чем интереснее жить, тем меньше остается мыслей о теле, — и тем легче переключиться на другое.

Теоретически возможно выделить одну из линий развития и считать это биографией, развитием индивидуальности. Но отождествление себя с этой историей — особый акт, осмысленный лишь в очень ограниченных рамках, в контексте одной деятельности. Когда человек свободен переходить от одной деятельности к другой — ему просто не требуется утверждать свою единичность. Постепенно накапливаются изменения — одни тела уступают место другим, и на каком-то этапе можно (в одной из шкал) наблюдать качественный скачок... Но какое отношение все это имеет к другим историческим лицам и обществу в целом? Первична именно история — а рассказывать ее можно по-разному. В том числе и от первого лица.

С другой стороны, написание биографий — тоже занятие не из простых. Где кончается предыстория и начинается история? Когда надо историю заканчивать — да и возможно ли такое вообще? Какая-нибудь биологическая смерть — всего лишь факт природы; человек при этом вовсе не умирает, и нужна особая (далеко не всегда осуществимая) деятельность, чтобы таки его умертвить. Действительно, как уведомить всех лично и заочно знакомых? Даже если они признают смерть организма смертью личности — для них человек будет жить, пока не получена совершенно достоверная весть. Но даже и после этого — в них останутся следы, кусочки совместной биографии, — а чтобы их окончательно стереть, потребовалось бы уничтожить их тела — а заодно и другие, в которые сохранилось косвенное влияние, — то ест�